Сергей Кургинян

АГЕНТЫ И ПОЛИТИКА

 The author demonstrates that in any «revolution from above» (those of perestroika and postperestroika are not exceptions) it is a lower echelon network of agents authorized by elite groups which performs as one of the major actors. It performs its role in the double capacity: as an instrument of struggle against the elite rivals and as a preventive «pill» against a broad revolutionary wave from «below».

In the course of «perestorika» the majority of such «agents» consists of dissidents who previously were placed under the «trusteeship» of the 5th Directorate of the KGB and representatives of the «shadow economy» that previously were placed under «trusteeship» of the 6th Directorate of the same body. The elaborated scenario of «perestroika» was overturned due to the fact that by that moment the USSR elite had been already profoundly split. Besides so called «reformers» and «orthodox Party men» adherents of some other conceptual models of the country development had strong positions in the elite. It was the conflict among these elite antagonists which predetermined not just a series of major « clashes of agents» that staggered the post-Soviet history but the present political situation in Russia which can be described as the blind-alley situation.

 Предисловие, или о правилах «птичьего языка»

В любой сегодняшней публикации, особенно в публикации на тему о спецаспекте в политике, всегда есть два уровня. Уровень общественно значимый и уровень разговора между заинтересованными группами, уровень переговоров на полуэзотерическом, птичьем языке, понятном для посвященных. В принципе это, конечно же, неверно. Говорить в печати нужно только о том, что интересно читателю. Причем не какому-то там «особо подключенному к теме», а именно читателю вообще, гражданину страны, чей образовательный уровень и тип интересов адекватно соотносится с печатным органом, в котором выходит данная публикация.

Однако эта высокая классическая норма политической публицистики давно разрушена. Взаимными ультиматумами «на птичьем языке» заполнены не только печатные полосы с малыми тиражами, но и телеэфир. Пример — передача об авторе этого очерка в «Итогах», где почти 30 минут мусолилась какая-то безымянная и неумная аналитическая записка, каким-то особенно бесстыдным и безосновательным образом приписанная мне по схеме, сходной с той, которую бандитские беспредельщики используют для немотивированных «наездов». Несколько человек таким странным образом обсуждали через телеэкран (при недоуменном присутствии многомиллионной аудитории) проблему наших (весьма ответственных и масштабных и никакого отношения к липовой «записке» не имеющих!) рефлексий на цели ряда крупных и непрозрачных пропагандистских кампаний.

Тогда в ответ на недопустимый «теленаезд» мы задействовали всерьез свои информационные банки. Пафос моей «разнузданной» пресс-конференции обозначал: «В стеклянном доме не бросаются друг в друга камнями... А если бросаются, то в обе стороны, и так, чтобы дом разлетелся вдребезги». Это сильное средство дало незамедлительный эффект. Но лично для меня его использование было связано с глубоким психологическим дискомфортом. Даже «удачная» игра на подобной территории вызывает глубокое омерзение и ключевой вопрос: «зачем?»

В последний раз этот вопрос возник у меня, когда после интервью в журнале «Люди», данного по настоянию редакции журнала и проведенного с позиций предельной комплиментарности, в том же журнале возник нелепый и хамский коллаж из «откликов трудящихся», в числе коих особо отличился Г.Х.Попов.

Само по себе это микроскопическое событие не требовало от меня никаких реакций. Но я не мог не зафиксировать: интервью мое в «Людях» растревожило крупное, и не только московское, осиное гнездо. Не поговорить хоть чуточку с этим гнездом, объяснив ему на дружеском «птичьем языке», как внимательно мы за ним наблюдаем, было бы ошибочно по самым разным причинам. Поэтому прошу прощения у читателей за то, что в серьезный текст, посвященный крупным проблемам, будет вкраплена (имеющая, кстати сказать, самое прямое отношение к затрагиваемой теме) «эзотерика» межгруппового и межкорпоративного диалога.

Эта «эзотерика» в нашем сегодня —  живой, не сданный в архив вопрос. Вопрос, центр тяжести которого всегда находился и будет находиться в сфере реальных и вовсе не всегда афишируемых дел, а не в сфере публичных рефлексий. Вот почему в его рассмотрении допустим и даже необходим (в силу совокупности указанных выше обстоятельств) пунктирный подход. Подход, в котором четко соблюдается принцип необходимого и достаточного минимума. Этот же принцип (но уже на языке, далеком от научной схоластики) прекрасно сформулировал когда-то Галич:

 А мне говорят — ты что, говорят,
ОРЕШЬ, КАК ПАСТУХ НА ВЫПАСЕ!

Здесь четко обозначен очень важный вкусовой аспект. Орать (то есть публично все договаривать и обмусоливать) на темы, которые не предполагают этого публичного ора с его судорожной бескрайней откровенностью, может только «пастух на выпасе», то есть человек, который определенные темы не раскрывает, а компрометирует. Глубокомысленно молчать по этому поводу может любой концептуальный «жрец», то есть упивающийся своей допущенностью к особым проблемам манипулятор средней руки. Кроме того, это молчание превращает концептуально-проектное сообщество в семейство обезумевших тараканов. Ибо любая непроницаемая закрытость превращается в гибель закрываемой проблематики. Что же тогда остается? Очень узкая полоса этичных и жанрово допустимых высказываний, в рамках которых надо сформулировать не слишком простую и далеко не общедоступную мысль. То есть «пройти по лезвию бритвы», да еще не умножая сущностей. И это притом, что сущности подобного рода страстно тяготеют к саморазмножению. Попытаюсь.

Логика моих действий основана на том, что в России есть общество, есть элита и есть правила, которые худо-бедно, но все-таки соблюдаются. Кому-то это утверждение покажется чересчур самоочевидным. А кому-то весьма и весьма проблематичным. Сам я, по пониманию ситуации в стране, резко ближе к тем, кто в данном вопросе находится на позициях крайнего скептицизма.

Разница между мною и крайними скептиками в том, что я, во-первых, считаю: если нет правил, нет общества, нет элиты, то все равно нужно ставить и обсуждать проблемы так, как будто все это есть. И тогда это появится. И во-вторых, я считаю, что подход по принципу «Есть у нас общество? Есть элита? Есть правила? Да или нет?» является избыточно загрубленным и не отвечает сложности сегодняшней реальности.

Все это есть. И одновременно — этого нет. Данное утверждение ничего общего со знаменитым псевдодиалектическим «мухляжем» не имеет. Скорее речь идет о парадоксальности, с помощью которой структура хаоса описывается лучше, чем классическими «да — нет». Поэтому, заостряя проблему, могу сказать, что «все это есть потому, что этого нет», и «всего это нет потому, что все наличествует даже в избытке».

И подобно тому, как в отдельных (особо извращенных и — как это поименовано в философии — ПРЕВРАЩЕННЫХ) случаях государство вместо того, чтобы выполнять нормальную функцию и защищать своих граждан, начинает этих граждан истреблять (крайний пример — Пол Пот), так и в нашем случае правила вместо того, чтобы регулировать жизнь элиты, терроризируют ее, разрушают, истребляют. То есть правила у нас на глазах приобретают хищно-самодостаточный статус, начинают склеиваться и объединяться в кланы, мутировать, саморазмножаться. Чего стоит, например, «война» Лебедя со всеми, Коржакова с Березовским и Чубайсом (Ельциным, Дьяченко и пр.), Березовского с Чубайсом и т.п. Это что? «Революция пожирает своих детей»? Ой ли? Это Форма пожирает Содержание. Это Зеркало съедает то, что в нем отражено. Так ведет себя Жизнь, когда на нее уже ложится Тень самого Зазеркалья, но лишь Тень! Зазеркалье еще будет приходить само, сожрав перед этим собственную Тень для удобства.

Всмотритесь внимательнее в картины того же Сальвадора Дали. Там изображен не бред, не произвольная сюрреальность, а ПРЕВРАЩЕННЫЕ ФОРМЫ РЕАЛЬНОСТИ. С агентурным, между прочим, наполнением! Чего стоит хотя бы знаменитая «Венера Милосская с ящиками».

Отличие того Зазеркалья, которое я предчувствую и описываю, от имевшей место с 1991 по 1997 год Постперестройки (тоже мною описанной) заключается в следующем. Постперестройка была предощущением и вожделением новых правил. Она была также и мучительной попыткой эти правила выстроить именно как некое соответствие несовершенных форм несовершенному же содержанию. Зазеркалье никаких нормальных соответствий формы и содержания не предполагает. А предполагает царство ПРЕВРАЩЕННЫХ ФОРМ, является этим царством ПРЕВРАЩЕННЫХ ФОРМ и в качестве такового должно быть изучено и описано (теми способами, которые позволяют построить адекватное описание, то есть способами заведомо неклассическими).

Итак, у нас есть правила! Их не просто много, их до фига! Но они «работают» по логике известного анекдота («интеллигентов до фига — автобусов мало»). Она же — логика превращенных форм. Она же — логика Зазеркалья. В этой логике правила становятся Хищной Превращенной Формой. А эта Хищная Превращенная Форма не опекает свое Содержание, а, как и полагается хищнику, воюет с этим содержанием, истребляет его, пожирает. Мало того, Хищные Превращенные Формы начинают объединяться в стаи и воевать друг с другом. И вновь: Содержание — пища или жертва этой войны (ярчайший пример — Чечня).

Вы скажете, что я усложняю, что на самом деле это просто абсурд, распущенность обнаглевших дегенератов. Вы начнете приводить примеры и в каждой частности окажетесь правы, а в целом попадете впросак. Вы ведь не будете называть царством абсурда «Алису в Зазеркалье»? Не назовете абсурдом любой мир любых иных Логик (а их ведь, как показали математики и художники, «чертова прорва»). Поэтому предуготовьтесь к Зазеркалью, мобилизуйте волю и рефлексию для его исчерпания и не обнадеживайте, не убаюкивайте себя ссылками на абсурд!

Если кто-то скажет мне, что, описывая таким образом нашу реальность, я тем самым констатирую, что в России уже состоялся мир свирепого постмодерна и тотальной дегуманизации, то я (в духе «птичьего» межкорпоративного диалога, а также в духе «постмодер-новой полемики») отвечу, что подобный мир не может ни «со», ни «стоять», ни «ся», а значит, и со-стоять-ся не может. Поскольку нет интегратора «со», чтобы «со-стояться», нет индивидуализирующего «ся», чтобы «состоять-ся» и... Главное, стоять все это не может! Даже без «со-» и «-ся» (а также сидеть, лежать, идти, ползти и т.д.). А уж двигаться — так и вовсе категорически не желает! Ну, ни в жисть!..

А с этой оговоркой постмодернизм как «безукладная укладность» в России уже почти состоялся. Смеяться над этим (как и над любым горем) очень нехорошо, даже, я бы сказал, «просто скверно».

Остается только работать. Для этого как раз самое время. Вот я и работаю. Со многими субстанциями, разумеется. Но в основном, конечно же, с субстанцией ПРАВИЛ. В России, в плане правил, «бардачный консерватизм и консервативный бардак», то есть некая зловещая пародия на давно обещанную «консервативную революцию». Вот почему так важно адекватно соединять превращенные правила с превращенной же (но неотсутствующей!) действительностью.

Тысячелетний опыт проживания разных частей человечества в смраде полного исчерпания (и, что важнее всего, опыт «исчерпания исчерпания») говорит о том, что в этих условиях эффективно только использование так называемого «метода интеллектуальных итераций», или «полемических кругов». Как только такой метод начинает нужным образом применяться, постмодернистский партнер сразу оказывается вынужденным «постмодернизировать свой постмодернизм», то есть делать (в любом случае и при задействовании любых технологий) примерно то, что делал знаменитый фотограф из фильма Антониони «Блоу ап». И — я подчеркиваю — он ЭТО начинает делать при любом варианте своего поведения.

Будет он уходить от ответа с помощью визга, юродствований, как Гаврила Харитонович, или с помощью непроницаемого молчания — он «У-ХОДИТ», то есть «ходит», «двигается», то есть делает именно то, чего, как мы уже констатировали, категорически делать не хочет! И понятно, почему не хочет! Ибо двигающийся с каждым своим движением обнаруживает свое наличие и через это все более ВХОДИТ В СФЕРУ ПРОЯВЛЕНИЙ. И более того — «итеративно» эту свою проявленность начинает наращивать.

Тем самым «упивавшийся непроявленностью» становится просто куклой в чужом «проявителе», то есть НАГЛЯДНЫМ ПОСОБИЕМ на тему о враждебности Превращенной Формы своему Содержанию.

НАГЛЯДНОСТЬ этого пособия, рельефность этого сверхманекена — вот единственный инструмент нашей рефлексивной революции, манифестирующий всю глубину и напряженность отличий этой революции и от консервативного бардака, и от бардачной консервативности. Подобный тип «акции» можно еще назвать «усмирением взбесившихся правил».

То, что упивалось непроявлением, должно теперь убить или себя, или непроявление, стать не «ВСЕМ», как оно хотело, а либо «ничем», либо «ЧЕМ-ТО». Либо «де» без «композиции», либо «композицией» без всякого «де».

Я очень не люблю отрывать философские рефлексии надолго от политической конкретики. И потому предлагаю в качестве иллюстрации этот политический очерк.

Пусть мое интервью в «Людях» станет «итерацией эн минус один», а описанный мною коллаж, заполненный истерическим визгом, —  «проявлением эн» в соответствующем проявителе. А данный очерк —  реакцией на «проявленность эн»», то есть «итерацией эн плюс один».

Чем это кончилось у Антониони, я надеюсь, все помнят. «Дама Непроявления» обозначилась-таки. Как силуэт трупа на итеративно проявляемой фотографии.

Стыдясь своей амбициозности, поведаю притомившемуся читателю, что лично я (о, ужас!) претендую даже на большее, чем Антониони. И после этого начну возню с конкретным увеличением и проявлением.

 

О существе дела

 

Что же было мною сказано в интервью «Людям» и что я сейчас собираюсь доопределять и развертывать? В общем виде сказано было следующее.

1. Глубокое реформирование общественных отношений в СССР к 1985 году было объективной необходимостью.

2. Это реформирование могло идти в разном направлении, иметь, как сейчас говорят, разный концептуально-проектный вектор. «Горбачевский вектор» не был безальтернативным.

3. И «горбачевский вектор», грамотно сопряженный с определенными организационными и политическими технологиями, вовсе не обязательно должен был обернуться тем, чем он обернулся, — разрушением страны и теперь уже почти непреодолимым социальным коллапсом.

4. Изогнуть горбачевскую траекторию в подобную сторону можно было только вопиющим образом извратив на уровне идеологий, политических технологий, организационных моделей все то, что диктовал сам этот горбачевский «КПВ» (концептуально-проектный вектор).

5. Сводить подобный изгиб к субъективному фактору — фактору роли личности самого Горбачева (по одним версиям — агента злых мировых сил, по другим — беспомощного и никчемного человека, по третьим — и агента, и бездари одновременно) — я считаю недопустимым.

«Бездарный и никчемный человек» раз за разом переигрывал элиту КПСС, КГБ и все остальные ведомства и корпорации, которые незадолго до этого чохом отстранили зарвавшегося Хрущева (личность неслабую) и не чурались весьма решительных и абсолютно неправовых действий по отношению ко многим из тех, кто, оказавшись как минимум у порога верховной власти, становился возмутителем спокойствия «сильных мира сего» внутри советской элиты.

Что же касается «агента мировых злых сил», то тут у элиты, привыкшей к тотальной слежке и логике директивного «сходняка», была такая свобода действий, которую осознает любой хоть отдаленно причастный к той Системе политик и аналитик. И эта свобода исключает допущение к власти чьего-либо агента, кроме как агента самой элиты. Если же вся элита оказалась чьим-то агентом и потому допустила к власти Горбачева, то речь идет о таких сложных спецполитических материях, которые обладают собственной уязвимостью.

Например — войну тоже агенты выиграли? Или — имея всю элиту своим Агентом, зачем разрушать так называемые «тоталитарные» формы связи элиты и общества? Удобнее ведь тогда и общество иметь Агентом Агента! А если на это мне скажут, что «тоталитарные» формы не разрушали, а ПРЕВРАЩАЛИ, то подобная констатация не имеет никакого смысла в отрыве от описания ТЕХНОЛОГИЙ ПОДОБНОГО ПРЕВРАЩЕНИЯ. Чем я и намерен заняться в данном аналитическом очерке.

Сказанное вовсе не означает попытки оправдать Горбачева. Просто не надо превращать все общество в идиотов. И надо понимать, что попытка подобной «всеидиотизации» получит отпор со стороны тех, кто профессией и моралью призван отстаивать возможность независимых и глубоких общественных суждений в обществе, оказавшемся у края небытия.

6. Таким образом, все произошедшее могло приобрести нынешние качества лишь в результате борьбы нескольких сил, имевших разные КПВ. При этом можно выделить следующие классы КПВ.

КПВ-1. Чистый горбачевский либерально-советский проект.

Сразу же хочу подчеркнуть, что либерально-советский горбачевизм, реформаторство советского государства и советских общественных отношений не обусловлены на сто процентов сложной и многомерно вписанной в международный контекст личностью самого Горбачева. Те, кто в 1991 году запирал Горбачева в Форосе, были полностью заданы именно проектом КПВ-1. Ни Янаев, ни Крючков, ни Павлов, ни Шенин, ни Бакланов не были реставраторами в чистом виде. Как не были сознательно и зловредно мотивированы разрушительством сотни фигур, обеспечивавших КПВ-1 и твердо верящих, что при этом сохранится страна, улучшится общественный климат.

В рамках того же КПВ-1 находился, например, «советский либеральный империализм» Юрия Прокофьева и всей советско-либеральной московской партийной группы. С радостью поддерживая и даже отчасти впитывая наши идеи, связанные с альтернативными (не либеральными и не консервативными, а именно глобально альтернативными) вариантами развития страны, считая эти идеи очень важным вкладом в интеллектуальный климат, московская либерально-государственническая партийная группа, убежден, никогда не воспринимала всерьез ни развиваемый нами «постиндустри-альный социализм», ни «красные» смысловые развороты с подробной разработкой сферы идеального и нетрадиционалистскими альтернативами Большому модернизационному проекту (так называемая «теория прорыва»). Никакой индоктринации в подобное в данной группе не было.

Прокофьев мог с тактичным чувством симпатии (по-человечески очень искренним, надежным и выраженным в практической поддержке) относиться к нашим рассуждениям о постиндустриализме и постистории. Но он не имел и не мог иметь никаких глубоких ЖИЗНЕННЫХ СОПРЯЖЕНИЙ с нашей постиндустриальной заумью.

Шенин мог откликаться на наши интеллектуальные и политические проекты с сибирской увлеченностью, помноженной на ту искреннюю обеспокоенность положением дел, которая бывает свойственна только настоящему государственнику. Но элитарные арабески «красных орденских начинаний», «теология революции» и новый левый проект были для него не существом дела, не частью собственной экзистенции, а впечатляющими знаками неисчерпанности и «немерзостности» того советского начала, которое по-настоящему грело его душу и об исчерпанности и мерзостности которого денно и нощно орали с якобы курируемых его партией телеэкранов и газетных полос.

Крючков очень многое понимал, артикулировал, чувствовал. Но, лишь познакомившись с ним по-настоящему прочно после его выхода из тюрьмы и по достоинству оценив глубокую человеческую порядочность, вкус, чувство меры и массу других качеств этого ряда (которые вообще всегда не могут не вызывать глубокого уважения, но в случае человека, долго занимавшегося такой профессией, на таком уровне и в таком «интерьере», вызывают даже ошеломление), я понял, что это настоящий и стопроцентный советский либерал. Либерал в лучшем и действительном понимании слова, то есть человек, для которого ничтожное по нынешним меркам пролитие крови на улицах Москвы было действительно недопустимо и нравственно, и политически. Человек, исповедующий умеренность. Носитель той самой либерально-советской проектной ментальности, которая двигала вперед именно КПВ-1, очищенный от собственно горбачевских двусмысленностей.

Диктатура постиндустриальных групп? Меритократическая элитарность, заменяющая собой элитарность классических частнособственнических отношений? Мобилизационный проект и ротация элит? Орденская преемственность власти? Да, все это интересно, познавательно, в чем-то понятно, а в чем-то может быть понято. Но это чуждо политическому и социальному опыту. Это оценивается и осмысливается другой частью человеческого «я», той частью, которая не соотносится с нарабатываемыми десятилетиями рефлексами и установками политического поведения, критериями допустимости и недопустимости тех или иных вещей с позиций высокой политической практики.

Кому-то, может быть, покажется странным, но по отношению ко всем вышеназванным политическим проектам, утопиям и технологиям указанная мною группа была избыточно гуманистична, либеральна, демократична, в самом хорошем смысле этого слова — умеренна. Ужас распада государства мог подвигнуть эту группу на ГКЧП. Но для того, чтобы выигрывать авантюры типа ГКЧП, нужно срастись самому с авантюрой всей своей сущностью, всем своим политическим нутром. А в сущности и нутре указанных мною людей было все, кроме авантюры.

Глубинные пласты их сознания и личностного опыта отторгали авантюризм, чурались его нравственно и ментально. Он был экзистенциально мерзок этим людям — этот дух действительной чрезвычайщины. Чужд им был и дух той жесткой политической и идейной новизны, который мы несли с собой. Еще раз подчеркну — он мог быть интересен и манок, этот дух. Но это никак не соотносилось с ядром действительного политического поведения этих людей, с той нутряной сферой их «я», где только и рождается экстремальная политическая практика.

В результате антиавантюристы оказались авантюристами поневоле. А авантюризм поневоле стал могилой для вымученного, с безумным трудом и вопреки своей органике вырванного из себя этими порядочными людьми ГКЧПистского начинания.

Именно это я и назвал ограниченностью, сращенностью с либерально-советской проектностью и либерально-советской ментальностью, чуждой духу жесткой альтернативистской новизны, который мы пытались навязать защитникам очищенного от двусмысленности КПВ-1.

Между тем трудно даже себе представить, как этот либерально-советский проект мог реализовать себя в реальной больной империи, не нарвавшись на все те подводные рифы, которые погубили горбачевизм. Дело в том, что КПСС, будучи стержнем советской империи, просто не могла уйти от духа глобальной альтернативы, выражающегося в формулировке: «Мы несем миру нечто совсем иное, чем американцы и им подобные».

Как только в этой формулировке исчезал волевой металл, действительная убежденность, КПСС рушилась, а вместе с ней рушилась и империя. Пресловутый советский народ не был единым целым, не был культурно-исторической самостью. Он был совокупностью трудно состыкуемых друг с другом исторических личностей, объединенных общим смысловым небом «великой альтернативности». Как только рушилась альтернативность, как только возникал тезис о вхождении в мировую цивилизацию в качестве таких же, как все другие, эти исторические личности, столь непохожие друг на друга, начинали падать со смыслового неба на грешную землю заурядного и очень неглубокого национализма.

Что мог поделать с этим советский реформистский либерализм? Апеллировать к опыту сытой объединяющейся Европы? Но ведь народы от Дальнего Востока до Бреста были столь разными, что каждому из них легче было входить в другие макрообразования на свой страх и риск. И почему им надо было входить именно в Европу и объединяться именно на ее манер друг с другом? Рядом были другие, азиатские, сущности, успешно набирающие вес и мировое влияние, и для кого-то эти сущности были гораздо более родственными. И гораздо более соблазнительными были все возможности, связанные с иными типами построения некоего нового «мы». Типами построения, чуть ли не антагонистическими европейскому.

«Общесоветский» модернизационизм имел шансы, только подавая себя не как цель, а как средство, заявляемое сверхдержавой ради своего подтягивания к мировым стандартам. То есть он должен был хотя бы притвориться, причем убедительно, неким альтернативизмом в модернизационной обертке в духе Петра Первого (взять у Европы ее технику и повернуться к ней задницей). Он неминуемо тем самым должен был нести в себе дух диктатуры, железного подавления всех попыток уклониться от массированной унифицирующей вестернизации, подаваемой как средство решения альтернативных задач.

Так еще можно было попытаться что-то сделать на пути КПВ-1. Возможно, нечто подобное замышлял столь закрытый советский политик, как Юрий Андропов. Но пытаться развертывать этот, во многом и без того слишком противоречивый, проект, уничтожив единое партийное начало вместо того, чтобы жестоко реформировать его (ссылки на Китай стали столь банальными, что их, право, не хочется даже воспроизводить!), пытаться делать это, отдавая суверенитет республикам вместо того, чтобы этот суверенитет изъять полностью и окончательно, пытаться делать это, развивая политический плюрализм, означало идти прямой дорогой к самоубийству.

Между тем страх оказаться отброшенными в очередной застой и очутиться под колесами этого застоя диктовал советским руководителям все эти отклонения от узкого коридора и без того проблематичных возможностей. И «помогали» в этом отклонении не только «злые силы» с Запада, стремящиеся, естественно, добить геополитического конкурента, но и носители иных форм проектности. «Помогали» кто чем мог и как мог. И для того, чтобы понять, кто, как и почему помогал, нужно рассмотреть другие концептуально-проектные самости.

КПВ-2. Альтернативность.

Узкие группы интеллектуалов (мы в том числе), видящие, что КПВ-1 (не имея и без того крупных шансов на реализацию) трансформируется самым губительным для него, его носителей и страны образом, пытались, с одной стороны, вернуть либеральный советский проект в коридор реальных возможностей, а с другой, — напомнить обществу о его действительной самости — духе большой имперской альтернативы. Ни о какой реставрации при этом не могло быть и речи. Речь могла идти об опоре правящих групп на другие сегменты интеллигентского сословия и народных масс, в меньшей степени омещаненные, в большей степени пропитанные духом собственного прошлого, и либо лучше помнящие суть тех вещей, которые создали советский альтернативизм, либо совсем уж напряженно устремленные в будущее, мир информации и космических «штурмов». Включить данные малые сегменты в общую работу могла только энергия властного центра. Но эта энергия была глубоко чужда, повторю еще раз, и тем совсем уж радикальным политическим технологиям, с помощью которых можно было развернуть КПВ-2, и даже тем радикально-умеренным способам, с помощью которых можно было вернуть в разумное русло КПВ-1.

Однако наши усилия на этом пути прививок КПВ-2 и коррекций КПВ-1 были предприняты. И то, что эти усилия сразу же были выданы за реставрационность, реакцию, говорит о бешеной конкуренции, которая уже на этом этапе существовала между правящей партией (чью роль объективно защищал и КПВ-2, и предлагаемые способы восстановления либеральной проектности) и теми рвущимися к власти сущностями, которые давно составляли конкуренцию партии, давно подкапывались под партию и вовсе не хотели, чтобы в решающий момент усилия многих лет были сведены на нет какими-то жестко либеральными или, еще того хуже, альтернативистскими «заморочками».

И здесь мы вновь выходим на тему «агенты и политика», ибо стремившаяся обрушить партию сущность была не чем иным, как конгломератом, образованным различными группами элиты отечественных спецслужб. Именно этот конгломерат стремился прорваться к власти под флагом того КПВ-3, который я опишу ниже. Ожидая ударов от реставраторов или «злых мировых сил», люди КПВ-1 даже не подозревали, в какой мере сошлись в один катастрофический фокус ненависти к ним и их начинанию несколько мощных групп, связывающих себя с несколькими концептуально-проектными векторами.

Выходя за рамки временного интервала, который я сам себе задал, говоря о демократах первой волны, укажу на то, что сходные коллизии разыгрывались вокруг Столыпина, в связи с кончиной правящего дома Романовых и во многих других сюжетах российской истории. И всегда вертикальная стержнеобразующая структура, будь то КПСС или Имперская канцелярия, одинаково атаковалась некими трудно идентифицируемыми элитно-спецслужбистскими конгломератами, объединяющими модернизационистов, ультраправых и широкие массивы разнообразных агентур.

КПВ-3. Реставрационный проект в двух его разновидностях.

Разновидность первая (КПВ-3/1) — связывание рук Горбачеву и недопущение развертывания его проекта (часто ассоциируют с именем Лигачева). Эту разновидность можно назвать «реставрация через торможение».

Разновидность вторая (КПВ-3/2) — трансформация либерального горбачевского проекта, доведение его до абсурда и выморочности, и через его срыв возврат к реставрации на более прочных основаниях («реставрация через срыв»).

КПВ-4. Проект «модернизация через распад СССР» (иногда еще называемый «русский проект»). Его логика такова. Небуржуазный путь развития оказался тупиковым. Буржуазный модернизационный вариант невозможен в полиэтнической империи с мощными кланами на Юго-Западе и Юго-Востоке. Нужно разрушить страну, выделить в ней «остров» с преобладанием русского населения, создать мощные русские миграционные потоки с сопредельных частей разрушенного СССР, накалить за счет этого русскую тему, дискредитировать провалившую либеральные реформы горбачевскую и постгорбачевскую интеллигенцию и буржуазию, создать на волне растущего национализма мощную национальную буржуазию, укрепить Российскую Федерацию (бывшую РСФСР) как русскую часть будущей империи с русским ядром, приходящей на смену «красной интернационалистической империи».

То, что о подобном проекте говорили либо почти бесстатусные публицисты, либо околостатусные философы вовсе не означает, что сообщество держателей подобного проекта было слабым и маломощным. И участникам истерических коллажей я бы порекомендовал вспомнить, когда, в какой компании, в каких элитных специнститутах в стране и за рубежом кто из них делал какие именно хорошо застенографированные доклады, например, на тему об управляемой революции в России по модели Великой Французской революции (жиронда, якобинцы, термидор, бонапартизм, квазиреставрация, новая революция). И кто кого планировал на главные роли в каждой из этих фаз.

Неплохо было бы вспомнить и разговоры о переходе из изнуряющей сверхдержавности в статус одного из центров мировых сил или даже в статус региональной сверхдержавы с прочными позициями в системе глобального управления.

Внутри проекта КПВ-4 (базового проекта, реального, крупного конкурента горбачевской перестройки, фактически основного проекта Ельцина) тоже существовал ряд модификаций. При этом, в отличие от модификаций в рамках других проектов, эти модификации не столько противоречили друг другу, сколько существовали в (иногда далеко не простой и не очевидной!) взаимосвязи. Пользуясь философским языком, можно сказать, что субстанция данной проектности обладала способностью менять субъектные формы, а сам проект мимикрировал, как бы перетекая из одной своей «внутриви-довой разновидности» в другую. Главные разновидности, конечно же, необходимо указать.

КПВ-4/1 — «демократическое барахтанье». При этом предполагалось, что внутри СССР, освобождающегося от других республик, а заодно от «горбачевского коммунизма» (какого коммунизма, в каком горячечном бреду он приснился?), Российская Федерация сумеет выстроить себя как буржуазное государство с помощью простейших процедур, не повреждающих комфорт освободившихся от некоего коммунизма демократических групп (Боннер, Попов, Старовойтова, Ковалев и другие). Государство будет получено «по щучьему веленью» за счет того, что Чубайс и Гайдар обеспечат новую социальную стратификацию общества, сосредоточив богатство в руках меньшинства «новых русских» и обеспечив навеки благодарность этого «все получившего» класса и его политическую поддержку.

То, что подобный класс имеет сложную внутреннюю структуру и беременен конфликтами самого разного рода, то, что класс вообще — весьма неблагодарное существо, способное менять своих выразителей, как бы оставалось за скобками. За скобками оставалось и то, что подобная буржуазная новая жизнь в случае, если она является укладообразующей (буржуазный уклад — это ведь уклад со всеми его свойствами и характеристиками, а не право прожигать жизнь и наслаждаться всем, что связано со свалившимся в руки псевдоприватизационным богатством), неминуемо будет заряжена БУРЖУАЗНЫМ НАЦИОНАЛИЗМОМ, то есть национализмом русско-буржуазным, ибо в вычлененном сегменте бывшего СССР русские составляют решающее большинство.

Что из этого вытекает и насколько это несовместимо с «халявой» а-ля Демвыбор, строителями российского капитализма (если к числу подобных относить Чубайса и Гайдара), как бы не прорабатывалось. Химерические национальные идеи Сатарова и И.Чубайса, монархические заморочки Е.Киселева и его заказчиков никакого отношения к взрывному становлению национального капитала, конечно же, не имели и не имеют. Поэтому можно считать, что и Гайдар, и Чубайс, и все остальные указанные лица не являлись субъектами данного проекта и что речь идет не о разновидности общественного устройства в рамках проекта «модерн», а о фазе в реализации круто замешанного на совсем иных дрожжах проекта, в котором субъектность сконцентрирована в других руках, а Гайдар, Чубайс и другие — это навоз в почву проекта, это провокативное начало, призванное катализировать контрастные умонастроения и дать шанс национальной модернизации.

Поэтому КПВ-4/2 — собственно национально-модернизацион-ный проект с большими или меньшими перехлестами в сторону некоей обобщенной «черносотенности» (естественной в условиях контрастных преобразований, гайдаровско-чубайсовского раздражителя и недоразрушенной традиционности российского населения) — можно считать не отдельной типологической разновидностью проекта «модерн», а сутью проекта, к которой лишь подводит КПВ-4/1. Поскольку, далее, уровень издевательств над населением в рамках КПВ-4/1 был очень высок, то по закону маятника можно было предполагать и возможность такого захлеста, при котором естественный и обязательный национализм окажется трансформирован в этнорадикализм а-ля Баркашов (с более серьезными фигурами, оседлавшими подобное направление в момент, когда оно становится политически перспективным).

Вот тут-то в очередной раз выпукло и масштабно начинала прорисовываться тема СОЗНАТЕЛЬНОЙ ВЕЙМАРИЗАЦИИ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА, то есть тема спецаспекта в российской политике. На фоне этой тенденции оказывались понятнее устремления противников августовского ГКЧП.

Яснее становится и то, почему так называемым «конспирологам» типа Дугина позарез нужно мистифицировать историю советских, российских и мировых спецслужб, выдав в качестве «тупикового мифа» некую внешне очень манкую версию. Эта мистификация маркирует собой весь путь господина Дугина (и других, родственных ему, птиц гораздо более крупного полета). Все началось с заведомо извращающей реальное состояние дел в спецэлите и государстве версии, согласно которой некий анекдотичный «Орден Красного Осла» включал в себя КПСС и (внимание!) ее покорного слугу — мондиалистское НКВД-КГБ.

Этот миф о покорном слуге, представляющий собой вкусную, интеллектуально подсахаренную вариацию на тему о Лубянке как «же-лезном рыцаре партии», настолько туп и столь комически противоречит реальности, что я на 99,9% исключаю, что его творением в целом все же неглупые люди занимались «по зову сердца», веря хоть в какие-то соответствия между этим мифом и той действительной «гнилью в нашей державе», которая излилась сначала в августе 1991 года, потом в октябре 1993 года, потом в Чечне, потом в чуть не разрешившихся кровью курьезах до- и послевыборного периода. Гниль эта не иссякает. Она заражает собой всю ткань нашего и без того больного общества с напрочь разрушенным иммунитетом. И мы, дыша этой гнилью и все больше попадая под ее воздействие, поддаваясь ее скверным соблазнам, сползаем из криминального капитализма нашей постперестройки в совсем уже извращенное и превращенное Зазеркалье.

Говоря о подобной гнили, я, конечно же, имею в виду долговременный конфликт (берущий исток еще в добериевских временах) между «как бы политической полицией — НКВД, МГБ, КГБ» (а на деле, маркируемым этим институциональным «лейблом» элитно-спецслужбистским конгломератом, ибо говорить о ведомстве как субъекте вообще бессмысленно) и стержневыми структурами самой партии. Можно по-разному относиться к этому конфликту. Прославлять партию и демонизировать ее противника, право, нет никакого желания. Как нет желания вообще вводить на этой гнилой территории манихейские черно-белые схемы.

Но нельзя не видеть всей масштабности послевоенных боев с их «ленинградскими» и «мингрельскими» делами. Нельзя, анализируя процессы в элите, писать «Сталин и Берия», «Сталин и Маленков». Нельзя вообще выводить за скобки столь значимые фигуры, как долго ведавший КПК А.А.Андреев.

В этой связи расскажу один «семейный апокриф», за достоверность которого ручаться, конечно же, не могу. Друга моей семьи вызывают в высокие партийные сферы. Идет... то ли конец войны, то ли послевоенное восстановление. Скромный кабинет... Хозяин ненадолго уходит, друг семьи остается в комнате. Он ходит по кабинету, натыкается на повешенную на стену эпиграмму в скромной окантовке. Читает эпиграмму и покрывается холодным потом. Ибо эпиграмма звучит так:

Там, где ломится Гиперборея
В окна тусклые стылых морей,
Там, я знаю, все люди Андрея,
И король их — Андреев Андрей.

В те годы, понятное дело, не было ни королей (был один всемогущий хозяин, он же скромный сын партии), ни чьих-то людей (кроме как этого сына партии, да и то — «какые чьи-то люди, панымаэшь, от пролетариата оторвались!»). Но рамочка была... И хозяин в кабинете бывал... И...

Я не отвечаю за абсолютную достоверность апокрифа, хотя он пересекается со многими другими, более достоверными. Но миф это или реальность (я все же считаю, что реальность) — это вопрос отдельный. Важно, что мимо колоссального количества мифов и достоверностей подобного рода проходить запросто, не обращая внимания, могут только совсем поверхностно нахватанные дилетанты или же... «Агенты-темнилы», которым поручено скрывать суть через псевдообнаружение. Кстати, очень известный прием.

Сейчас много и обоснованно говорят, что Берия (и его полицейский клан!) планировали первую модернизационную реформу. И что же — опять будем связывать его и Сталина ничего не значащим «и»?

Не видеть, как полицейский сгусток грыз Большую Вертикаль Империи, сегодня не может только слепой. И дело не в том, чтобы подливать масло в огонь застарелых конфликтов. А в том, чтобы, задавая хотя бы минимально адекватные концептуально-проектные матрицы, разбирать историю реальных государственных поражений и ковать реальную государственную победу. В химерах Дугина и его более высокопоставленных опекунов производится прямо противоположное.

Дугин люто проклинает мондиализм и атлантизм и его носителя — КГБ и истово восхваляет традиционализм и евразийство и их носителя — ГРУ. Тем самым стравливаются ведомства, место элитно-конгломератных описаний занимает ведомственный параблеф, но, что самое главное, происходит сокрытие и логики процесса, порождающей логику ответственности, и реального расклада нынешних концептуально-проектных возможностей в их соотнесении с реальным государственным интересом (какое там государство, если воюют то ли Море и Континент, то ли Сатурн с Венерой, то ли Менестрели со Стрелименями).

Можно сказать, что речь идет об играх малозначимых интеллектуалов, а не о реальной политике. Если бы так!

Предложите России ложный выбор между КПВ-4 (якобы комитетский нацмодерн) и КПВ-5 (евразийство якобы по-военному), затем сшибите два эти проекта в Чечне, ослабьте Россию так, чтобы нельзя было реализовывать ни КПВ-4 (где уж там до железа и крови-то!), ни КПВ-5 в евразийском варианте (ислам с «дохлой» Россией договариваться не будет, да и вообще его субъектность проблематична), держите Россию в подобной двупроектной раскоряке! Льстя православию, делайте из него помесь эзотерики и ислама... Прячьте реальный расклад КПВ, уводите из рассмотрения соотношение КПВ с возможностями — и что получите? Полный концептуально-проектный разгром или «темниловку» в духе разного рода «осиных гнезд» и их обитателей.

Дугин и ему подобные любят заниматься агентами. Агентами называют всех подряд. Шпиономания стала одной из основных болезней сообщества все более сомнительных государственников. Но что такое агент? Чубайс, к примеру, — это агент Запада? Никоим образом! Это ставленник Запада, проводник его интересов. Но какой же агент там, где нет двусмысленности? А Чубайс на каждом шагу исповедуется в своей прозападности. Либо это неловкий и стратегически ущербный проводник западных интересов, либо просто либеральный фанат, либо недоопределившийся номенклатурщик новой волны, либо помесь первого, второго и третьего. Все что угодно, но только не агент.

Агент всегда работает на чужом поле, поле противника тех сил, которые этого агента ставят. Чубайс может быть агентом законспирированного большевистского подполья, или фашистов, или каких-то спецэлитных зазеркальных групп. И в качестве такового подрывать западные планы их неловким и утрированным исполнением, раздражать собой народ, сеять определенные контрастные негативистские настроения, выступая в качестве раздражителя. Все что угодно он может, кроме как быть агентом Запада!

А вот «на кого работает» Дугин — вопрос отдельный. Но и этот вопрос в силу растущей шпиономании я не хотел бы акцентировать. Предположим даже, что на себя работает, на свои «заморочки», на свой имидж интеллектуала. Но что он объективно делает — это вопрос по существу. Уводит в тень одних, разводит других, темнит, скрывает, мистифицирует. И именно в тех вопросах, где нужна предельная ясность. И во всей этой темниловке, сокрытиях, мистификациях в нос шибает уже интересами тех, кто Дугиным проклинается. И не только «забугорными» интересами (хотя кое-какие пассы здесь весьма показательны), а интересами разного рода местных осиных гнезд, «красных ослов», которые и не ослы, и уж вовсе не красные, но чьи уши (породу я идентифицировать пока не берусь с точностью до номера и региона, детальная «спецзоология» здесь ПОКА ЧТО ЛИШНЯЯ) торчат из всех дугинских построений.

Перечеркнуть красный проект, раздробить проект России как таковой между исламо-тевтонским фашизмом и правым национализмом, утопить в этом двоящемся провокационном кривом зеркале всю историю страны, именуемой СССР (да и досоветскую историю тоже), разрушить весь смысл советскости, всю специфику левого мировоззрения вообще... добить смысл победы в Великой Отечественной войне... ликвидировать противоположность между выморочной элитарностью и глубокой связью со своим народом, снять роль народа в Истории, уничтожить надежду народов на поднятие своей роли (ибо выморочными элитариями в кривозеркальных химерах Дугина становятся все «хозяева Истории» — евразийцы, атлантисты и пр.)...

Внедрить в сознание чуждый истории страны императив ультраэлитарности, буквально навязывать фатум элитарности и якобы равенство нулю шансов на любое построение неолигархического общества (ибо олигархия атлантистов и олигархия евразийцев в конечном счете показываются Дугиным как полярно противоположные, но равно олигархичные)... Словом, оставь надежду всякий неолигарх... Если это в конечном счете не гимн олигархии (лишь формально атакуемой, а по существу восхваляемой), то что же это?

И все же главное в наших нынешних условиях — мистификации по части КПВ. Здесь Дугин выводит из-под удара не только воспеваемых евразийцев (о евразийстве — чуть позже), но и «красных ослов» (тех, которые и не ослы, и не красные). А что? Некрасные неослы, оказывается, всего лишь служили партии и вместе с ней тонули в агонии СССР. Красивая версия!

А кто изгрыз эту самую партию? Кто атаковал бездарность советского империумного устройства? Кто грезил модернизацией и будущим национальным величием «без чурок»? Кто разрабатывал КПВ-4 и упивался этой разработкой на протяжении десятилетий? Что, тут все будет возложено на бросовую агентуру модернизации? А те, кто вели? Чем теперь займутся? Если собственным благоустройством, то это скверно, но допустимо. А если и дальше будут пробивать свой КПВ? Если теперь им для этого понадобится Русская республика, мол, иначе модерн, бляха-муха, не вытанцовывается? А если потом и он не вытанцуется и окажется, что для модерна нужно локализовать более скромные территориальные образования? А если эти территориальные образования потом кто-то вычистит от, так сказать, этнического субстрата? А кто-то все еще про модерн будет камлать? И про то, как надо сменить культурное ядро?

Нам ведь понятно, что закрытая игра вокруг КПВ-4 распасовывается с помощью деления на несколько контрастных субигр. Одна из таких субигр может быть ультрадемократической и даже космополитической. А другая — суперпатриотической. Поэтому нет никаких иллюзий по поводу того, что авторы различных западнических моделей «модернизации через катастрофу» (Фадин, Ракитов и другие) совсем-совсем, никаким боком не завязаны с совершенно другими держателями КПВ-4. Причем не просто КПВ-4, а именно КПВ-4/2. Это Ракитов может думать, что катастрофа либерализирует ядро культуры. Это Фадин может фантазировать, что западник выживет (ибо он активный агент рынка), а почвенник вымрет. А некрасный неосел считает, что выживут он сам и его агенты. Его, а вовсе не рынка! Да и не просто выживут! А как в условиях катастрофы закрутят гайки! Да как прижмут это быдло!

Нужны гарантии, что данная изначально мерзостная, но ранее еще наполненная обещаниями величия химера, лопнувшая в Чечне и превращающаяся у нас на глазах просто в способ уничтожить государство и население под видом их модернизации, ликвидирована. Сданы должны быть не люди, а сам КПВ данного типа. Это невозможно втемную. Те, кто должен сдать КПВ указанного калибра, прекрасно знают, как это делается по-настоящему, без дураков. И они могут быть уверены, что в этом случае никто не будет никого добивать, а напротив... Впрочем, с обещаниями погодим... Ибо никакой сдачей всерьез пока не пахнет. Блефуют, вертятся, визжат, надувают мистификаторов...

Прорисовывая контуры противоречий между спецслужбами (ранее КГБ) и единой вертикальной все пронизывающей Имперской канцелярией (ранее КПСС), мы вовсе не хотим замыкать это противоречие в пределах советской истории и особенно ее поздних периодов (хотя именно в это время подобное противоречие проявило себя с максимальной силой). Но оно воспроизводилось и далее. И тот же аппарат президента Ельцина, выстроенный на основе прямого копирования рассекреченных инструкций о номенклатуре (аппарате ЦК КПСС) повторял структуры бывшей правящей партии и Имперской канцелярии. Это сходство намечалось еще до 1993 года и выявилось в полном объеме после принятия новой конституции РФ.

Что же касается перехода КПВ-4/1 в КПВ-4/2, то в 1992—93 годах все развивалось гладко. Модернизаторы ликовали и глумились над теми (и впрямь поддающимися иллюзиям людьми), кто в произошедшем видел триумф Гайдара и Чубайса. На самом же деле Гайдар и Чубайс (вольно или невольно — это их дело) бойко выполняли веймаризаторские функции. Они быстро ограбили население. Быстро же начала подыматься волна протеста.

Теперь сторонникам перехода от КПВ-4/1 к КПВ-4/2 оставалось решить одну-единственную проблему: производить ли этот переход через доминировавшую по Конституции советскую власть (власть Съезда и Верховного Совета) или же менять тип власти, закреплять через Конституцию буржуазный авторитаризм и после этого (укрепляя недовольство «гайдаровским бардаком» через показательное принесение в жертву «бросового» Верховного Совета и Съезда) начинать строительство отношений в обществе и типа власти в стране по модели КПВ-4/2. Еще и еще раз обращаю внимание на то, что перед событиями октября 1993 года бурно расцветали рассуждения о том, что модернизация может возникнуть только на крови подавленных мятежей и при пропускании общества через катастрофу (смена ядра, выкристаллизовывание нации и т.п.)

Обсуждавшие дилемму субъекты и элитные комплексы решили не класть все яйца в одну корзину. Фактически один и тот же проект и одинаково вписанные в один и тот же спецслужбистский контур фигуры стали бы венчать то или иное разрешение сшибки между представительной и исполнительной властью. В целом спецслужбы сильно тяготели к операциям на поле «плюрализма, связанного с победой представительной власти». Здесь можно было и поиграть сильнее репрессиями, и подогреть еще больше политический хаос с тем, чтобы потом кристаллизовать нужный формат в более податливой ситуации. И напротив, начало Имперской канцелярии к этому моменту уже облюбовало себе Кремль в качестве привычного места. Однако вновь повторю, что и элитный комплекс, планирующий реализацию
КПВ-4/2, совершенно не собирался связывать свою судьбу только с Верховным Советом и Съездом, проявившими в последний момент непонятливость и непослушность.

В итоге «бросовый материал» (а даже в случае Руцкого и Хасбулатова речь уже шла именно о «бросовом материале») решено было сжечь. И это было мастерски сделано с мастерским же выводом на первые роли самих сжигателей (в том числе близких к Ельцину и далеко не демократических спецслужбистов) и включением на волне событий 1993 года умеренно-протестного национализма В.Жиринов-ского. Этот триумф Жириновского (вспомним идиотски растерянное «Россия! Ты обалдела!») имел значение только в качестве прецедента и «замера», того самого знаменитого «замера снизу», которым грезили сторонники КПВ-4/2 с самого начала 1992 года. Пересаживаться на новую лошадь и переводить КПВ-4/1 в КПВ-4/2 собирались гораздо более высокопоставленные фигуры, чем немного все-таки избыточно театрализованный Владимир Вольфович. По деталям поведения было ясно уже в 1994 году и совсем уже стало ясно в 1996, что сам Жириновский понимает свою роль, но надеется извлечь из нее максимум возможностей.

Перевод стрелки с КПВ-4/1 на КПВ-4/2 всерьез начался в момент русско-чеченской войны, которая как раз и была призвана этот перевод окончательно осуществить и на волне «триумфа усмирения в Грозном» установить новый формат власти. История провала наступления на Чечню заслуживает отдельного подробного описания. Приступая к подобному описанию, скажу лишь, что и в ноябре 1992 года, и в октябре 1993 года в планы сторонников ускоренного введения КПВ-4/2 стали вмешиваться держатели иных проектных инициатив (того, что Дугин высокопарно называет евразийством).

Окончательное расхождение между держателями этих инициатив и апологетами КПВ-4/2 проявилось в ходе чеченской кампании, и фундаментальным предметом расхождения стало отношение к исламу. Россия в ситуации войны в Чечне оказалась парализована конфликтом держателей национально-модернизационного («цивилизационно-го», а значит антиисламского) проектного основания и так называемыми «евразийцами» (мягкими, жесткими, радикальными). В сущности, этот конфликт прослеживается пунктиром и в событиях 1993 года.

КОЛОССАЛЬНОСТЬ ПОРАЖЕНИЯ В ЧЕЧНЕ, ОЧЕВИДНАЯ СВЯЗЬ ЭТОГО ПОРАЖЕНИЯ С «ПРОЕКТНОЙ РАСКОРЯКОЙ», ПАРАЛИЗОВАВШЕЙ ОБЩЕСТВО И СТРАНУ, РОЛЬ АГЕНТУРНОГО ФАКТОРА ВО ВСЕМ, ЧТО ТАМ ПРОИЗОШЛО (ОТ ДЕЛА ХОЛОДОВА ДО ХАСАВЮРТА), — ВСЕ ЭТО ВМЕСТЕ ПОДВЕЛО ЧЕРТУ ПОД ПРОЕКТОМ КПВ-4/2, КОТОРЫЙ БЫЛ ОСНОВНЫМ, НА КОТОРОМ ЗАМЫКАЛИСЬ МАСШТАБНЫЕ ОЖИДАНИЯ КРУПНЫХ ЭЛИТНЫХ ГРУПП И РАДИ ТОРЖЕСТВА КОТОРОГО БЫЛ РАЗВАЛЕН СССР, НАНЕСЕН УДАР В СПИНУ ЛИБЕРАЛЬНО-СОВЕТСКИМ ГРУППАМ, РАССТРЕЛЯН БЕЛЫЙ ДОМ И РАЗБОМБЛЕН ГРОЗНЫЙ.

При всей нашей готовности терпеливо согласовывать интересы хоть сколь-нибудь прогосударственных групп в условиях неслыханной беды, постигшей Россию, нельзя совсем избежать постановки вопроса об элитной ответственности за:

— безоглядное упоение неизбежностью своего торжества и величием своего проектного основания,

— бесконечную готовность играть своим населением и подвергать его экспериментальной обработке без какой-либо рефлексии на допустимые и недопустимые издержки подобной обработки и...

— такой позорный крах всей амбициозной затеи.

Между тем именно стремление элитных групп уйти от совокупной ответственности за крах своих проектов вызывает недопустимое в условиях нынешней российской беды желание и дальше «играть втемную», выставляя «мальчиков для битья» и воздевая руки по поводу адской мощи и чудовищного всесилия вчерашних консультантов при вовсе не ключевых работниках советского и российского ВПК.

Поднятие темы о спецаспекте в политике меня интересует лишь постольку, поскольку эту игру втемную можно прервать. Ибо хотя бы в элитной части сообщества можно будет, наконец, при таком прерывании всерьез обсудить перспективы страны и сформировать проектный консенсус. В условиях же театрального заламывания рук по поводу «кошмарных вездесущих» Чубайсов никакой серьезный разговор невозможен. А за отсутствие подобного разговора в нужной тональности и в нужный момент времени мы рискуем заплатить недопустимую цену. Этой ценой может стать буквально исчезновение населения нашей страны. Нельзя, чтобы подобный разворот событий шел под шепотки о скором выводе на поверхность новых проектных инициатив («На этот раз окончательно»). Нельзя так долго и так нагло спекулировать русской честью и русской судьбой.

Я понимаю, что именно затрагивание подобных аспектов темы уже вызвало непомерную эмоциональную реакцию тех, кому такое обсуждение адресовано. И что только следствием этой реакции стало хамское политическое гримасничанье Попова и стоящих за его спиной людей. Гримасничанье, описанное мною в начале статьи в связи с «откликами трудящихся» в элитном журнале «Люди».

Собственно, само это гримасничанье меня бы и не заинтересовало. Я хорошо натренирован по отношению к любым формам третирования в СМИ. И не питаю никакого желания стать любимцем публики. Но именно базовая эмоциональная реакция «заспинни-ков», мною и моими товарищами хорошо услышанная и внимательно проанализированная, заставила меня вообще начать с длинного описания перипетий вокруг отдельной журнальной статьи. Всем, кто затащил огромную страну и народ с колоссальными историческими заслугами в нынешнее ужасное состояние, следует учиться властвовать собой. И, сколько бы они ни «дергались», им (в той мере, в какой гражданская обеспокоенность в России все же сохранена) придется смириться с необходимостью откровенного разбора столь катастрофического полета.

Завершая обзор КПВ-4, могу констатировать, в чем состоит здесь главный парадокс. Отсутствие перехода из фазы КПВ-4/1 в фазу КПВ-4/2 превратило совершенно непригодную для самостоятельного задействования первую фазу в некий чуть ли не самодостаточный тип общественной жизни. На фоне грозненского позора, вызванного склокой элит и проектных модусов, Чубайс действительно превратился в значимую фигуру, ибо из «распорядителя проектного предбанника» стал распорядителем невозможного, но длящегося способа общественной жизни. Точнее, способа общественного умирания.

Некое недоумение на дне глаз Анатолия Борисовича свидетельствует о том, что подобный разворот событий не казался ему сколь-нибудь правдоподобным еще пару лет назад. Определенная приглядка в этой связи к тем или иным проектным модификациям говорит о том, что никакой окончательной и роковой заданности в крупных фигурах российской политики (а Чубайс, безусловно, относится к таковым) не существует. Но масштаб тупика, в который Россию загнали авантюристические сшибки проектов, столь велик, что никакими приглядками к тем или иным проектным основаниям дело здесь не спасешь, ибо в этом вопросе сегодня, как говорил поэт, уже «кончается искусство, и дышит почва и судьба». Так-то вот...

Оговорив данное обстоятельство и обозначив слабые сшибки КПВ-4 с другими (обобщенно евразийскими) начинаниями еще в конце 1992 и конце 1993 годов, я продолжаю разбор основных концептуально-проектных векторов.

КПВ-5. Еще более амбициозные проекты возрождения контрастной империи на обломках не только России, но и СССР. Здесь я вновь и вновь вынужден констатировать, что наибольшую угрозу сегодня представляет некий «как бы евразийский» проект, предполагавший сращивание тевтонского и исламского миров фактически при полном «обнулении» русского фактора. В целом же проекты из семейства КПВ-5 тоже можно и должно разделить на несколько разновидностей.

Разновидность первая (КПВ-5/1) — проекты, хотя бы формально предполагающие позитивное участие России в новых имперских сущностях (проекты «возрождения /иногда — «воскресения», чтобы подчеркнуть непохожесть на прежнюю новой русской личности/ и «вхождения»).

Разновидность вторая (КПВ-5/2) — проекты, предполагающие сугубо негативное участие России в новом строительстве, то есть участие России через ее обновляющее мир «сжигание». Подобные проекты именовались «контринициатическими». Часто при этом говорилось о необходимом «жертвоприношении».

Подробно говорить о евразийстве вряд ли стоит, тем более что много уже было сказано в ходе разбора предыдущего КПВ. Внимания, пожалуй, заслуживают лишь несколько пока не до конца осознанных обстоятельств.

Во-первых, евразийство без дураков, хороня в Чечне своего национально-модернизационного оппонента, заодно угробило и себя. Это было чем-то вроде поединка Лаэрта и Гамлета у Шекспира. Только с той разницей, что сказать «Да будешь ты в моей невинен смерти, как я в твоей!» мог в данной ситуации только человек, преисполненный решимости к абсолютному извращению всей и всяческой правды. Тут уж скорее наоборот: «Да будешь ты так же виновен в собственной смерти, как и в моей!» Провозгласить после этого оптимистическое (при всем его онтологическом пессимизме) «дальнейшее — молчанье» тоже не представляется возможным.

Ибо на место евразийства без дураков, где очень сильный и утвердивший свою субъектность русско-православный имперский комплекс строит умно и грамотно свои отношения с исламом, пришло псевдоевразийство, при котором истоптанный и оскверненный (не без помощи некоторых архитекторов евразийства) «русский фактор» соблазняется под видом союза на некоторую онтологическую и политическую капитуляцию, выдаваемую за спасение. То есть на принятие ордынства без боя. Подробно история подобных махинаций разобрана в работе «Четвертый Рим или Вторая Орда?»

Во-вторых (что напрямую вытекает из уже зафиксированной ситуации), в нынешних условиях КПВ-5/1 и КПВ-5/2, которые в других ситуациях не были сопряжены друг с другом так прочно, как КПВ-4/1 и КПВ-4/2, становятся столь же прочно и двусмысленно сопряженными.

В-третьих, объем двусмысленностей, навороченных евразийцами в Чечне и сложным образом трансплантированных в евразийство еще в Афганистане, стал критически высок после Буденновска и Хасавюрта. И недалек тот час, когда евразийство в целом (отдельные представители его всегда могут сохранять прогосударственность и порядочность — речь не об этом) превратится из способа государственного строительства в разновидность того спецаспекта в политике, рассмотрению которого и посвящен данный очерк.

КПВ-6. Различного рода переструктуризации государства и общественных отношений с использованием хаоса как предпосылки для выстраивания новых форм, отвечающих сугубо экзотическим вкусам авторов совсем ни в какой реальности не укорененных утопий. Здесь даже нельзя говорить о едином концептуально-проектном векторе. Скорее можно констатировать наличие ЕДИНОГО СЕМЕЙСТВА МИКРОПРОЕКТИКОВ. Дело в том, что полное беспроектие эпохи застоя (прикрывающее свою вне- и антистратегичность словами о верности устаревшему и выхолощенному проекту, в который не верил уже ни один из вяло камлающих на тему о развитом социализме застойных олигархов) породило своеобразное идеологическое сектантство.

Озверевшие от вне- и антистратегичности околоэлитные и элитные слои, состоящие из думающих и верящих в мысль «политичес-ких особей» среднего и мелкого калибра, начинали «шизеть» каждый на свой вкус и лад. В зависимости от заразительности этого шизения, круг шизеющих на данный вкус и лад мог составлять от единиц до сотен прочно связанных одной проектно-концептуальной верой политических особей. Сектантские настроения в каждой из концептуально-проектных микроструктур порождали неспособность отдельных КПВ-6/n-сект разумно взаимодействовать с себе подобными. Сектантство рождало непомерное честолюбие. Среда КПВ-6 кишела микробонапартами.

В этой среде уютно расположились все спецслужбы СССР. И если в начале подобного спецслужбистского уюта отношения между микропроектантами и спецслужбами были сугубо односторонние (спецслужба говорила «надо», микропроектант отвечал «есть»), то по мере распада СССР и роста системного кризиса отношения все более осложнялись, а волевое поле различных сект втягивало в себя дезориентированных «рыцарей» той или иной ведомственной принадлежности.

КПВ-7. «Чужие» концептуально-проектные начинания, связанные со стремлением ослабить геополитического противника. Чаще всего данный концептуально-проектный вектор был связан с главным геополитическим конкурентом СССР — США. Яркий пример — концептуально-проектное начинание З.Бжезинского, ориентированное на расчленение и уничтожение СССР и России.

КПВ-8. «Чужие» же концептуально-проектные начинания, стремившиеся использовать глобальную нестабильность, порожденную реформированием общественных отношений и государственных институтов в СССР, для своих целей. По отношению к СССР этот вектор распадался на пучок концептуально-проектных начинаний. Все зависело от того, какая именно глобальная сущность или великая держава стремилась и стремится «ловить рыбу в мутной воде» нашей перестройки, постперестройки и Зазеркалья.

При этом чем мутнее вода (а она мутнеет сейчас чуть ли не с каждым месяцем), тем более мутные и хищные субъекты ловят свой КПВ-шанс. Можно детально описывать эволюцию ловцов в связи с ростом мутности наших вод, однако, помимо подобного частного разделения на модификации по категориям «ловцов рыбы», имелось и принципиальное разделение на две основные разновидности.

КПВ-8/1 — «геополитическое пиратство». Данная разновидность КПВ-8 строилась на стремлении захватить ставший бесхозным «корабль советской сверхдержавности» с ядерным оружием на борту. Дать этому кораблю новую команду, поменять цели, сохранив при этом корабль, и направить ядерную и иную мощь этого корабля на эскадру своих противников.

КПВ-8/2 — «геополитическое мародерство». Данная разновидность предполагала элементарное разграбление советского наследства (прежде всего, территории). На этом этапе считалось целесообразным идти в фарватере США и поддакивать сверхдержаве №1 во всем, что касается ее стремления добить геополитического конкурента. В оплату за подобное поддакивание предполагалось получить солидный куш (Кавказ, Сибирь, Дальний Восток). После получения этого куша предполагалось на втором этапе (за счет собственного усиления, порожденного эксплуатацией выпрошенной «геополити-ческой награды») наказать тем или иным способом почившую на лаврах сверхдержаву №1.

От конспирологии — к логике здравого смысла 
и нормальной социодинамике элитных процессов

Рассмотрение спецаспекта в политике замусорено так называемой конспирологией. Ее провокационная роль, уже рассмотренная мною выше, усугубляется еще одним немаловажным обстоятельством. Видит бог, не хочется весьма зубодробительных аналогий. Но ведь и уклоняться от рассмотрения уже перезревших проблем тоже не подобает.

Статья Нины Андреевой «Не могу поступиться принципами!» сы-грала весьма определенную роль в эпоху реализации КПВ-1. И дело было вовсе не в том, что эта статья атаковала КПВ-1 с позиций КПВ-3. Так это выглядело на первый взгляд, для обычного человека, не склонного вдаваться в детали. Политически образованные люди прекрасно понимали, что (вне зависимости от намерений автора) статья подыгрывала отнюдь не адептам КПВ-3. На уровне первого проявления и увеличения (использую здесь уже заявленный мной образ из фильма Антониони «Блоу ап») эта статья развязывала Горбачеву руки для атаки на Лигачева. Да и вообще для атаки на мешавших ему адептов КПВ-3! При следующем проявлении и увеличении оказывается, что эта статья помогала сторонникам КПВ-1 убить конкурирующие КПВ. Ибо теперь любая атака на КПВ-1 могла быть элементарно отбита с помощью аргумента: «Ну, знаете ли, Вы как Нина Андреева!»

Это касалось и немногих серьезных и респектабельных сторонников КПВ-3, и, конечно же, всех наиболее раздражавших носителей КПВ-1, сторонников КПВ-2. Вскоре, правда, это стало касаться и трезвых сторонников КПВ-1, и тогда (при третьем проявлении и увеличении) оказалось, что статья Нины Андреевой парадоксальным образом убила именно тот КПВ, в который метила. Ибо внесла убийственный запрет на критику, на внесение корректив, на обсуждение разумных альтернатив, на торможение, наконец (что за машина без тормозов?). Итак, Нина Андреева внесла свой вклад в убийство КПВ-1! Но (внимание!) вовсе не за счет прямого попадания и вовсе не приведя к победе саму Нину Андрееву. То есть... Мы опять прикасаемся к заданной лейттеме о спецаспекте в политике! С большим приветом от Зазеркалья!

«Обогащенные» таким опытом, мы прикасаемся к конспирологии. Зачем она сделана, если смотреть на нее под этим углом зрения? Да затем, чтобы наложить табу на любое рассмотрение спецфактора, на любую рефлексию по поводу игр, на любые исследования рискованных элитных проблем.

Историей семей и элитных групп на Западе занимаются социо-историки. Играми спецслужб — специалисты по политической истории. Общими и специальными проблемами конкретных элитных комплексов — социологи (в отдельных случаях — спецсоциологи, но никакие не конспирологи). Проблемами элитного криминалитета и роли кримфактора в элите — виолентологи (специалисты по насилию — в прямом переводе). Все это вполне респектабельно, без всяких тараканов, для вполне серьезных людей. А те, кто любит тараканов, имеют дело с конспирологией (онтологический заговор «детей Сатурна против детей Земли»). Кое-кто из серьезных людей на досуге почитывает конспирологию, ибо «тараканы» иногда тоже что-то улавливают — когда дуриком, когда за счет отсутствия норм мышления и понятийного аппарата, когда, что называется, от противного. Этим все и ограничивается.

Что происходит у нас? Вы хотите всерьез, абсолютно респектабельно и тактично обсудить проблему этнополитических лобби или, к примеру, русско-еврейских отношений? Боже избави! Потому что уже вышли миллионными тиражами «Протоколы сионских мудрецов», уже расклеены в каждой подворотне полуматерные рассуждения о Синайском турпоходе... Вы что же, милостивый государь, как в «Протоколах» этих самых вонючих? И что получается? При той же итерации проявлений и увеличений?

Итерация первая — атакуются некие враги.

Итерация вторая — дискредитируются серьезные постановщики серьезных вопросов, то есть срабатывает зеркало — запрещается обсуждение якобы «опасных тем».

Итерация третья — торпедируется диалог, подрывается возможность коррекций, исчезают нужные тормоза (вновь — что такое машина без тормозов?).

Спецаспект налицо. С приветом из Зазеркалья!

Дальше — вы хотите обсудить проблемы концептуального моделирования. Кто же их не обсуждает в мире? На открытом и закрытом уровне, с компьютерными голографическими моделями и на пальцах? Во всем мире обсуждались и обсуждаются! Да и в Советском Союзе со всей его марксистско-ленинской зашоренностью! А уж теперь-то! Как развернемся! Вроде бы нам и карты в руки! Есть у нас и опыт соответствующих гуманитарных исследований, и общественный запрос налицо.

Так ведь нет! А почему нет? Потому, что, видите ли, уже вышла «Мертвая и живая вода», некий КОБР, еще, оказывается, «Как вам реорганизовать Бнай-Брит» и тому подобное. И почему-то ничего другого не вышло! А если даже вышло, то либо это совсем уже выхолощено и просто смешно, либо вокруг этого — заговор молчания. А вокруг заклинаний про вездесущий иудейский и надыудейский предиктор — визг несусветный. Еще бы, кому не интересно, как им реорганизовать Бнай-Брит. Все спать не могут, только этим и мучаются. Кроме самого Бнай-Брита. Что все, конечно же, понимают. Он спит спокойно!

Теперь попробуйте поговорить о концептуальном уровне, его соотношении с политической металингвистикой, герменевтикой, аксиологией, теорией субъектности и т.п. «Ах, это Вы как у тех, кто нюхает мертвую воду?»

Итерация первая... Вторая... Третья... Остобрыдло, видит бог, получать приветы все из того же вонючего места!

Пора им самим заняться! Чтоб поумерилось со своими приветами! Вроде так получается! Нет, не так! Ибо есть уже Дугин — на первое, второе и на десерт. И как только вы занимаетесь нормальной социоисторией или спецсоциологией — сразу вой: «Дугинщина! Конспирологический прибабах!» И снова итерации проявлений. Где в качестве третьей — адаптация общества (которое все равно востребует глубокий социальный зондаж) к фашистской полуэлитной «полупопсе». Со всеми вытекающими, опять же... И с тем же осточертевшим приветом.

Что остается делать в этом случае? Показать эту игру, причем так, чтобы по возможности смех «уконтрапупил» неукротимую страсть этого самого Зазеркалья, призвать нормальных умных людей раскусить нехитрые уловки «жупелизаторов» нужных тем. Набраться здравого смысла и нормальных знаний и разобраться в том, в чем нужно разобраться, без дураков. Это я и пытаюсь сделать, взяв в качестве отправного пункта для рефлексивных итераций то же обозлившее Зазеркалье и только в этом смысле интересное для нас мое интервью в тех же «Людях».

Давайте возьмем это интервью и хамский визг по поводу сделанных в нем утверждений и подойдем к этому с позиций обычного здравого смысла, нормальной политической осведомленности об элитных процессах и элементарных знаний в сфере социологии и социоистории. Что получим? А вот что!

Высказывание о «первой волне» и «двух управлениях» в журнале «Люди» было сделано мною именно на уровне проходной констатации, когда аналитик фиксирует: «Поскольку, как известно, Волга впадает в Каспийское море, а регионы Поволжья и Каспия в совокупности образуют...»

В ответ поднимается тарарам: «Как?! Кто сказал, что Волга в Каспий впадает?! Караул! Может, ты ее туда сам направил, сам приказал ей туда впадать?!» Господа, они же товарищи! Опомнитесь! Соблюдайте минимум интеллектуального достоинства! Вы не в 1987 году, когда совсем наивное общество можно было грубо и нагло брать на банальный понт. Сейчас уже что-то известно. Что-то мучительно продралось сквозь дебри истерических визгов, что-то сказали сами творцы процессов (наши и зарубежные). Что-то стало слишком очевидно в результате грубой откровенности последних компрометационных войн (совсем недавно спецаспект начали муссировать по отношению к очередному герою и жертве подобных войн — господину Немцову).

Я же не хочу ничего муссировать. Я о Волге говорю, господа! И о Каспийском море. И, сколько ни ори «караул», впадение данной реки в данное море не становится менее очевидным. За вычетом, конечно, большого числа обитателей российского сумасшедшего дома, для которых нет ни Волги, ни Каспия, а только злые руки, совершающие произвольные повороты рек и мигом вырывающие новые моря на пустом месте. Но поскольку есть и Волга, и Каспий и есть определенная потребность в нетрусливой и вменяемой экспертизе, то я возьму на себя труд с большей подробностью растолковать достаточно очевидное.

Начать с того, что перестройка — это типичная «революция сверху». С этим не будет спорить никто. Особенно это справедливо для первого этапа перестройки и связанных с ним «демократов первой волны». Итак, высказывание А (перестройка — это «революция сверху») справедливо и не оспаривается. Не оспаривается и высказывание Б: «Любая революция сверху задействует специфический набор четырех главных сил». Вряд ли может быть оспорен и приводимый мною ниже список сил.

Сила первая. Фронда внутри самого этого «верха», проводящего управляемую революцию с помощью директив своим ведомствам.

Сила вторая. Аппараты ведомств, получающие заказ от «верха» на революцию, проводимую в его интересах, но имеющие свои интересы и уже не связанные с верхом чистыми отношениями соподчиненности (по принципу: партия сказала «надо» — КГБ ответил «есть»). Именно автономность аппаратов в отношении «верха» и составляет самый сложный аспект в системе функционирования «управляемых перемен». Собственно, этот аспект и интересовал (и интересует) меня как политика и ученого в максимальной степени.

Сила третья. Элитная интеллигенция, так или иначе «вписанная» либо в сам «верх», проводящий управляемые перемены, либо в аппараты ведомств, реализующих директивы «верха». Эта вписанная интеллигенция ничего общего не имеет с банальной агентурой. Применительно к советской перестройке это консультанты ЦК, сливки гуманитарных институтов, так или иначе состыкованных с отечественными спецслужбами (Институт США и Канады, Институт Востоковедения, Институт системных исследований, ЦЭМИ, ИМЭМО, прямые институты партийного и спецслужбистского подчинения, в избытке участвовавшие в горбачевской «революции сверху», и т.п.). В этом же ряду находится сановная творческая интеллигенция, вхожая в ЦК КПСС и (конечно, реже, но не столь уж и редко) в самые верхние слои спецслужб с их пристрастием ко всяческой фронде, с их желанием иметь влиятельные каналы воздействия на самый «верх», в том числе и с помощью именитых «мастеров культуры».

Ни в самой такой вхожести, ни в активизации деятельности фрондерского крыла околономенклатурной элиты в момент, когда проводится «революция сверху», нет ничего странного, предосудительного, «полицейски обусловленного».

Сила четвертая... Тут-то и начинается основное и главное! Для проведения «революции сверху» (если это революция, а не эволюционная совокупность последовательных реформ) необходимо иметь управляемый элемент, как бы бунтующий против властного центра, а на самом деле «железно» проводящий в жизнь указания той части властного центра, которая ведет революцию. В этом смысле у подобного управляемого элемента есть две задачи.

Основная — бить по консервативному крылу с той беспощадностью, с которой не могут бить по этому крылу «товарищи по ЦК». Бить — значит радикализировать процесс «революции сверху». Но радикализировать управляемо, не задевая тот сегмент элиты, который осуществляет эту «революцию сверху» в нужном темпе и искомом направлении. Радикализаторы должны проявлять недовольство темпом (гораздо реже — направлением). Но это недовольство должно быть строго дозированным и сугубо избирательным. Так, критикуя Лигачева, нельзя подымать руку на Горбачева. А если и можно, то вовремя и по его указанию. Критикуя на словах номенклатурность бурных реформ и их недостаточность, радикализатор должен ревностно и умело лить воду на мельницу номенклатурности и недостаточности. Ибо в этом его основная задача.

Дополнительная задача радикализаторов — замкнуть на себя народные массы, не дать тем самым «революции сверху» превратиться в подлинную революцию.

Рассмотрим каждую из этих задач в отдельности.

Радикализатор не может засвечивать свою близость к властному «Олимпу». Такая засветка, конечно, помешает работе радикализатора с массами и в силу этого уже неприемлема. Но прежде всего засветка эта совершенно ненужным образом скомпрометирует «олимпийцев»-«революционеров сверху» в глазах «олимпийцев» же, «братьев по Олимпу, титаноборчеству и т.д.», «революцию сверху» не проводящих.

«Как же так, Михаил Сергеевич? — спросит генсека тот же Лигачев, «брат по партии», которому Горбачев должен «полоскать мозги», клянясь в верности общему делу. — Ты же у себя принимаешь этого «Х», а он меня постоянно призывает повесить! На каждом митинге этой самой антипартийной мерзости!»

И начнет игра давать сбои! То ли дело, когда тот же Горбачев может сказать Лигачеву: «Видишь, Егор! Тебя этот «Х» хочет повесить! Таков накал низов! Мы тебя от ненависти «Х» оберегаем, проводя эти реформы, вводим их в русло! Так ты уж с нами-то не очень воюй, не организовывай всерьез моего снятия на съезде! А то все вместе полетим под фанфары!»

ДЕЙСТВУЮЩИЙ В НИЗОВКЕ ЭЛЕМЕНТ «Х», ВЫПОЛНЯЮЩИЙ БЕСПРЕКОСЛОВНО ВОЛЮ ТОЙ ЧАСТИ «ВЛАСТНОГО ОЛИМПА», КОТОРАЯ ПРОВОДИТ «РЕВОЛЮЦИЮ СВЕРХУ»... ЭЛЕМЕНТ «Х», НЕ ОБНАРУЖИВАЮЩИЙ ПРИ ЭТОМ НИКАКИХ ЯВНЫХ СВЯЗЕЙ КАК С ЭТОЙ УПРАВЛЯЮЩЕЙ ИМ РЕВОЛЮЦИОННО-ВЕРХУШЕЧНОЙ ЧАСТЬЮ ОЛИМПА, ТАК И С ОЛИМПОМ В ЦЕЛОМ... ЭЛЕМЕНТ «Х», КРИТИКУЮЩИЙ ОЛИМП ЗА НЕДОСТАТОЧНОСТЬ РЕФОРМ, А ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ ДАЖЕ ТРЕБУЮЩИЙ «СБРОСИТЬ ОЛИМП», НО ДЛЯ ОЛИМПА БЕЗВРЕДНЫЙ...

ЭЛЕМЕНТ «Х», ТРЕБУЮЩИЙ РАДИКАЛИЗАЦИИ ПО УКАЗАНИЮ ОЛИМПА, В ВЫРАЖЕНИЯХ, НУЖНЫХ ДЛЯ ИГРЫ ОЛИМПА, С ПРИМЕНЕНИЕМ ПОЛИТИЧЕСКИХ ТЕХНОЛОГИЙ, ПРОДИКТОВАННЫХ ОЛИМПОМ (ТЕХНОЛОГИЙ ПОДРЫВНЫХ В ПЛАНЕ ПОДЛИННОЙ РЕВОЛЮЦИИ)... ЭТОТ ЭЛЕМЕНТ «Х» ВСЕГДА НУЖЕН ДЛЯ «РЕВОЛЮЦИИ СВЕРХУ», НЕЗАМЕНИМ ДЛЯ НЕЕ. И ЭТОТ ЭЛЕМЕНТ ПО КЛАССИЧЕСКОМУ КАНОНУ КАК РАЗ И ИМЕНУЕТСЯ — АГЕНТУРОЙ.

Роль этого элемента во всех «революциях сверху», которые проходили в мире за последние тысячелетия, хорошо изучена. Это касается Востока и Запада. Византийских базилевсов и римских цезарей, китайских императоров и реформаторов деспотий Среднего и Ближнего Востока. Это касается венецианцев и генуэзцев, ирландцев и шотландцев. Это касается Великой английской и Великой французской революции в той степени, в какой они начинались как «революции сверху». Это касается истории царской охранки в целом и в особенности действий этой охранки в конце XIX — начале XX веков. Это касается Европы 30-х и 70-х годов. СССР Сталина и Берии и СССР Андропова и Брежнева. Это касается государств Восточной Европы в конце 80-х годов, в эпоху «бархатных революций».

Теперь скажу о наиболее животрепещущем и банальном одновременно. Кто создавал народные фронты во всех республиках СССР, в том числе и в РСФСР, в период с 1987 по 1990 годы? Неужели существует хоть один нормально осведомленный человек, не знающий, что эти фронты создавали по указанию Кремля местные высокие руководители? И что партнерство в этом вопросе между республиканским ЦК и республиканским КГБ было сдвинуто в сторону КГБ? И что вчерашние специалисты по борьбе со зловредным местным национализмом активно строили теперь «национализм прогрессивный», ничего не меняя и выдвигая те же фигуры? Пользуясь уже построенными отношениями, конечно же! Неужели надо конкретизировать эту проблему «отцов и детей»? Право, нет никакого желания! Еще меньше его, чем в случае с «заходами в астрал», по поводу Киселева! И ограничений несравненно больше! Этических в том числе! Но и за дураков-то держать нельзя всех представителей своего собственного «рефлексивного» и «принимающего решения» сообщества. То бишь аналитиков и политиков. Как говорится, «оптом и в розницу».

В той мере, в какой горбачевская перестройка является «революцией сверху» (а все признаки подобной «революции сверху» в ней налицо!), она не могла не проходить без описанной мною АГЕНТУРЫ.

А поскольку перестройка на первом этапе проводила жесткое разграничение между либеральным верхушечным реформизмом (новыми веяниями в преемственной элите) и радикальным низовым компонентом, то есть так называемыми «демократами», то я (вновь подчеркну, походя и на уровне самоочевидного) констатировал: «Демократы «первой волны» (то есть эпохи революции сверху) по большей части (!) являются агентурой».

При этом я вовсе не собираюсь утверждать, что большинство или даже решающая часть массовой низовой поддержки «демократов первой волны» или их оппонентов также была агентурой. Всем памятно охватившее подавляющую часть общества перестроечное ощущение «глотка свободы», которое взвинтило до небес тираж «Московских новостей» и выводило на митинги стотысячные массы. Нельзя демонизировать эти массы, оказавшиеся статистами в чужих спектаклях.

Итак, справедливо утверждение А (перестройка — «революция сверху»), высказывание Б («революция сверху» задействует определенный набор сил), высказывание В («в этом наборе сил существует низовая агентура верха, организующего революцию сверху»). Высказывания А, Б, В неопровержимы! Связки А с Б, Б с В тоже не вызывают сомнения. Однако высказывание А-Б-В (роль агентуры в «демократии первой волны»), состоящее из неопровержимых утверждений и несомненных связок, каким-то внелогическим образом (с помощью «визга» далеко не безупречных людей) начинает отрицаться. Что здесь непозволительно? Дать визгу и хамежу возобладать над логикой.

Поскольку оппоненты логики не хотят, то я вынужден искать у них логику, даже если она отсутствует. И констатировать в этой связи следующее.

Опровергнуть утверждение А-Б-В можно только отказав перестройке в СССР в эпоху с 1985 по 1990 год (эпоха управляемых перемен «первой волны») в статусе «революции сверху». Если кто-то умудрится это сделать каким-то мыслимым образом... Это значит, что акробатика мысли еще не исчерпала себя в среде адвокатуры всего того, что мы сейчас переживаем.

Эту мою точку зрения можно и не учитывать. Но в том-то и дело, что она уже не только моя! Что большая часть общества и значительная часть элиты эту точку зрения поддерживают. Что слова о «живительных переменах» в начале 1998 года вызывают только хохот. И что есть только одно еще более смешное, нежели тезис о «живительных переменах», — это попытка противопоставить живительность «первой волны» разрушительности «второй». Тут-то хохот низовой и элитный сливаются воедино, становятся гомерически-сардоническим поруганием (тем, что Бахтин описал в связи с Рабле и Достоевским) «адвокатов и акробатов», пытающихся осуществить подобный фокус на глазах у обворованного «честного сообщества».

Я уже задал уровень интересующей меня тематики. Далее я намерен этот уровень не опускать, а поднимать, говоря о вещах действительно сложных, проблемных, жизненно важных для нашего общества. Я безмятежно и с идиллической корректностью констатирую, что господин Попов не считает меня, грешного, человеком своего круга. Это и не может быть иначе. Ибо человеком круга Г.Х.Попова является такой моральный, идейный, политический авторитет высшей пробы, как господин Веденкин, долгое время состоявший (а возможно, и сейчас являющийся) одним из ближайших доверенных лиц бывшего московского мэра.

Я подобной близостью, естественно, похвалиться не могу. Не являюсь человеком этого круга. Не угораздило меня в это вляпаться. Как и во многое другое. Но каждый волен выбирать свой круг и искупать диалектику этого круга. И вибрировать по поводу сей диалектической процедуры. На том и закончим разбор проблемы с чьими-то нервами и возмущениями. И вернемся к существу дела.

В приводимой цитате из журнала «Люди» мной неслучайным образом затронуты две ключевые АГЕНТУРЫ, задействованные на первом этапе перестроечного процесса.

Это агентура Пятого управления КГБ СССР. Агентура в том или ином плане политическая, диссидентская. И это агентура реже упоминаемого Шестого управления КГБ СССР. Агентура мафиозная и околомафиозная. Ничего странного (по крайней мере, на первый взгляд) в подобном задействовании нет. К кому еще, как не к этим двум управлениям, полностью контролировавшим к началу 80-х годов политический нонконформизм в СССР и альтернативную государственной (а потому по тем временам преступную) экономическую деятельность, должен был обратиться тот сегмент высшей элиты КПСС, который затеял «революцию сверху»?

В своем интервью сын Ю.Андропова достаточно подробно рассказывает о том, как его отец понимал роль свою и своего ведомства в управлении СССР. Речь идет о том, что альтернативой «мягкому» андроповскому управлению политикой через спецслужбы могло быть только «управление жесткое», то есть репрессивное. И.Андропов, отстаивая репутацию отца (что делает ему честь), настаивает: альтернативой отцовскому методу был только метод Шелепина, «железного Шурика», который создал бы новый вариант сталинизма с сотнями тысяч (а то и миллионами) жертв.

Для того, чтобы этого избежать, Ю.Андропов реформировал КГБ СССР, сделав его инструментом гибкого политического управления, управления не через страх, а через влияние. И.Андропов указывает на роль 5-го управления КГБ СССР и лично Ф.Д.Бобкова в осуществлении «управления через влияние» в сфере теневой политики — разнообразного диссидентства. Такова же была роль 6-го управления КГБ СССР в осуществлении подобного «управления через влияние» в сфере теневой экономики — крупных мафиозных образований, цеховых и иных сфер бизнеса, торговых кланов и всего прочего.

И.Андропов совершенно прав, связывая «андроповский курс» на «управление через влияние» с созданием новых структур и прежде всего структуры, возглавляемой столь опытным, талантливым и образованным человеком, как Ф.Бобков.

Остается только расшифровать связь новых управлений КГБ СССР с гибкостью и мягкостью тех политических технологий, задействование которых было предопределено возникновением этих управлений в недрах спецведомства. Для того, чтобы осуществлять жесткий курс по отношению к политическим противникам (курс репрессий, подавлений, недопущений), достаточно было обычной контрразведки (Второго Главка). Специальное 5-е управление необходимо было для того, чтобы от «давить и не пущать» перейти к технологиям манипуляции, опеки, мягкого сопровождения.

Нет ничего нового под Луной. Подобными модифицированиями своей работы занимались и в царскую эпоху. Мы знаем о зубатовских затеях, о тонких ходах многих других корифеев царских спецслужб. Мы знаем, как эти ходы реализовывались в разного рода «революциях сверху». Знаем и то, какую роль эти ходы сыграли в революции 1917 года. Теперь уже в точности знаем, что без двусмысленностей здесь не обошлось. Но точный объем двусмысленностей, возможно, узнаем еще не скоро. Многое мы знаем и понимаем. Одно совершенно не ясно: как горбачевская «революция сверху», задействуя агентуру (а не задействовать ее она не могла), могла обойти 5-е управление КГБ СССР.

Как могли быть не востребованы все тонкие и гибкие механизмы, взращенные Андроповым, в тот «момент истины», когда они были нужнее всего, — в момент начала реформ? Менялся тип политической жизни, реформы носили глубочайший характер. Вчерашние противники устаревших форм политической жизни становились АГЕНТАМИ НОВЫХ ФОРМ ПОЛИТИКИ, ПОЛИТИЧЕСКИМИ АГЕНТАМИ САМОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ. Понятно, что менялся тип связи между вчерашними ПРОСТО АГЕНТАМИ и сегодняшними ПОЛИТИЧЕСКИМИ АГЕНТАМИ. Но как он менялся? Как в том анекдоте: «Мама, кто такой Маркс? —  Это экономист! —  Как наша тетя Сара? —  Да что ты! Тетя Сара — старший экономист».

«Экономисты» становились «старшими экономистами». Но они не выходили из «сферы экономического». Это так естественно, так понятно. Приведу пример из жизни другой страны. Всем известно, как убийство «преступной политической полицией» Чехословакии некоего студента Мартина Шмита привело к «бархатной революции» в Чехословакии. Проклятых комитетчиков, убивших святого революционера, кляли, презирали, свергали. Но позже Вацлав Гавел начал разбирательство тогдашних коллизий, приведших его к власти. И что выяснилось? Студент Мартин Шмит выступил и заявил, что он жив. А что на исторических носилках, которые таскали по всей Праге, показывая труп несчастного Шмита, находился живой лейтенант чехословацкого ГБ Людвиг Живчек. Этот лейтенант лег на эти носилки по приказу. Его побрызгали соответствующим красным раствором и понесли... Свергать проклятую тиранию ГБ и партии.

Это только один яркий пример. Их много. И нет ничего странного в том, что они существуют в пропитанной духом политической полиции Восточной Европе. Нет ничего странного и в том, что эти примеры описаны. Единственное, что может быть странного, так это то, что ни один из подобных примеров не описан у нас. Вот это — показательно! И специфически показательно.

Чтобы не упрощать картины, к сказанному могу добавить: «бар-хатную революцию» в Чехословакии вели два советских центра. Один вел ее прямо из партийных спецзданий, имея в виду задание лидера страны — вывести на руководящие позиции всем известного Млынаржа (друга тогдашнего советского лидера и чехословацкого сторонника КПВ-1). Другой центр находился на известной вилле «Троя» и возглавлялся еще более известным архитектором советских перемен. Этот центр делал ставку на Гавела. Была ли координация между двумя центрами? Что происходило на советских пультах управления? Все это и теперь не вполне прозрачно. Но непрозрачность касается тонких вопросов. А в основном-то ясность существует. И причитания по поводу чьей-то «невинности» звучат в некоторых устах не более убедительно, чем это было бы в случае, если бы свою «невинность» рекламировала госпожа Чиччолина. Есть, правда, известная поговорка о том, что «проститутка — это профессия, а нечто сходное — это черта характера». Но, право, не хочется увязать в нюансах.

Итак, вопрос о ПРОСТО АГЕНТУРЕ-5, ставшей при «революции сверху» АГЕНТУРОЙ ПОЛИТИЧЕСКИХ ПЕРЕМЕН, мне представляется достаточно ясным. Но не менее ясен и менее афишируемый вопрос о ПРОСТО АГЕНТУРЕ-6, ставшей АГЕНТУРОЙ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ПЕРЕМЕН. Логика перестройки была такова.

Г.Х.Попов доказал нам, что мы живем в царстве политического и экономического абсурда, именуемом «командно-административная система». Г.Х.Попов при этом не стал опускаться до подробного разбора известного по мировой практике феномена номенклатуры — легко мутирующего суперсословия в псевдобесклассовом обществе. Такие разборы, выводя анализ на уровень научной и политической адекватности, были бы призваны раскрыть нечто существенное, а задача Попова, видимо, состояла в противоположном. В том, чтобы СКРЫТЬ СУЩЕСТВЕННОЕ, НЕ ДАТЬ ЕМУ ПРОЯВИТЬСЯ.

Итак, по Г.Х.Попову, мы 70 лет жили в царстве Зла и Абсурда. И все носители Нормы в этом царстве Зла и Абсурда (варианты — в «Скотском дворе» Оруэлла, в «Совке», в «шариковщине») были Носителями (нормальной для подобного царства) Злостности и Абсурдности. А кто был тогда Носителем (или Агентом) Добра и Разумности? Только Антисилы того царства! То есть его противники — политические и экономические, то есть Диссиденты и Мафия, то есть Сущности, гибко опекаемые (то ли мягко удушаемые, то ли взращиваемые: ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ —  ЭТО СТИХИЯ ЛЮБОЙ СПЕЦСЛУЖБЫ) рассматриваемыми нами 5-м и 6-м управлениями. Что, разве не ясная картина вырисовывается?

Если этого для ясности мало, вспомним, что говорили другие прорабы перестройки о Мафии как единственном Носителе (то есть Агенте!) нормального экономического поведения, Носителе-Агенте, не поврежденном «жутким совком». Библиотека подобных высказываний содержит чуть ли не тома воспевания мафии именно в указанном качестве.

Кому-то может показаться, что в сказанном есть желание пригвоздить рассматриваемые мною управления и их начальников к позорному столбу. Боже избави! Я не сомневаюсь и не хочу сомневаться в профессиональных и человеческих качествах конкретных высоких представителей данных спецструктур. Тем более я не хочу подвергать сомнению ревностность и добросовестность нормальных (рядовых и высокопоставленных) сотрудников данных спецструктур. Я даже не намерен ходить со ставшей уже разменной карты перехода лидера одной из данных спецструктур (и контингента этой спецструктуры) в одну известную финансово-промышленную группу, возглавляемую телевизионным магнатом. Перешли — и перешли! Каждый после 1991 года куда-то переходил. Чем одна группа отличается от другой? Сидели бы в другом банке!

Кроме того, подобные мелочи превращают диалог в невротические копания невесть в чем. А я хочу как раз обратного! Разговора по существу. С точки зрения подобного разговора — в том-то и дело, что разгром 1991 года побудил всех рассматриваемых мною ДЕРЖАТЕЛЕЙ КОММУНИКАЦИЙ куда-то переходить! И, конечно, не в дворники! И, конечно, в некоем соответствии с имеющимися коммуникациями. Таков постперестроечный элитогенез. Возникли новые симбиозы. Их надо рассматривать, осмысливать. Влиять на элитогенез. Учитывать элитогенетическую специфику тем или иным образом. Только одного нельзя делать: орать, что Волга не впадает в Каспийское море.

Далее — важно и не то даже, какие образовались гибриды и симбиозы. То есть это важно — но во вторую очередь. Гораздо важнее для меня, какой именно КПВ проводили в жизнь ДЕРЖАТЕЛИ КОММУНИКАЦИЙ С АГЕНТАМИ ПЕРЕМЕН. И как они легитимировали свое участие в распаде и неудавшихся трансформациях. И что намерены теперь — перед Богом и людьми — сказать самим себе по этому поводу. И готовы ли после случившегося эти люди, всегда подчеркнуто кичившиеся своей исключительной русскостью, участвовать в БУКВАЛЬНОМ СПАСЕНИИ того историко-культурного и этнического субъекта, который поставлен на грань небытия с помощью — не только их, понимаю, но и их тоже — заблуждений, амбиций, шапкозакидательств, «жутко умных» КПВшных «заморочек» разного типа, проводимых в жизнь в том числе и через СОВОКУПНУЮ АГЕНТУРУ.

Так будут они теперь участвовать в спасении или упрямо продолжат добивание, вытаскивая новые шулерские легитимации из рукава своих Агентур? И счет здесь идет буквально на отдельные личности и фигуры. Ибо ничто не должно быть потеряно, отброшено, не учтено, если речь идет о том, чтобы предотвратить Зазеркалье. Поэтому мое обращение к смыслу и совести, которое кому-то покажется наивным, не столь уж антиреалистично. Я прекрасно понимаю, что на уровне больших чисел, слагающих те или иные элитные спецсгустки и комплексы, ничего не изменится. Но чаши весов колеблются так, что «единая песчинка» может повлиять на Исход. Кроме того, в любом случае упомянутая мною в начале коллизия из фильма «Блоу ап» должна быть разрешена.

К сказанному добавлю два «социодинамических» обстоятельства.

Прежде всего, о том, что означало введение специального идеологического ведомства внутри КГБ СССР в условиях монополии партии, в условиях моноидеологической системы? Возьмите моноидеологическую ось и представьте ее как ось механическую. Теперь прикрепите к этой оси рычаг под углом 90 градусов. Это и будет «гибкая идеологическая борьба с помощью КГБ». Повесьте на этот рычаг гирю нового специально идеологического управления — 5-го управления. И что? Разве не ясно, каким образом начнет «работать» такая механическая конструкция? Это двоецентрие (двоевластие) в Моносистеме обязательно пустит Систему в разнос. И чем лучше будет работать Бобков, чем добросовестнее и умнее будут работники его спецструктуры, тем мощнее будет тарарам, который устроит эта совершенная, гибкая «симфополифоническая» спецструктура в убогой, но устойчивой Моносистеме.

Уважая позицию И.Андропова, совершенно нормально и конструктивно относясь к работникам сферы безопасности, категорически не желая демонизировать ни 5-е, ни 6-е управления, ни КГБ вообще, ни какие-либо иные спецслужбы, ни тех или иных политических деятелей, к ним причастных, я не могу — просто как мыслящий человек и профессионал — не понимать, что Ю.Андропов, создавая новые спецструктуры внутри своего ведомства, НЕ ТОЛЬКО УЛУЧШАЛ ЕГО РАБОТУ И ФОРМИРОВАЛ НОВЫЙ СТИЛЬ (ЧТО, НАВЕРНОЕ, ПРЕОБЛАДАЛО), НО И (СОЗНАТЕЛЬНО ИЛИ ПОЛУСОЗНАТЕЛЬНО) ПРЕСЛЕДОВАЛ КРУПНЫЕ, ОЧЕНЬ КРУПНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЦЕЛИ. А ДЛЯ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ЭТИХ ЦЕЛЕЙ КГБ СССР ИЗ ФУНКЦИОНАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ПРЕВРАТИТЬСЯ В СУПЕРКОРПОРАТИВНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ТРАМПЛИН ГЛУБОКОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ. А ЗНАЧИТ, И В ИНСТРУМЕНТ ВОЙНЫ С («УБОГИМИ», «УСТАРЕВШИМИ», «БЕСПЕРСПЕКТИВНЫМИ») ПАРТИЙНЫМИ СТРУКТУРАМИ.

КГБ СССР в этом замысле должен был стать новой прогрессивной «матричной» структурой гибкого управления, заменяющей собой унылую «линейную» ПАРТИЙНУЮ ВЕРТИКАЛЬ. Он должен был стать (внимание!) СУБЪЕКТОМ ПРОВЕДЕНИЯ В ЖИЗНЬ ГЛУБОКОЙ И ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ. ТО ЕСТЬ СУБЪЕКТОМ РЕАЛИЗАЦИИ КПВ-4/2. ЭТО И БЫЛА СУПЕРПАРТИЯ НОВОГО ТИПА (НА УРОВНЕ ЗАМЫСЛА, РАЗУМЕЕТСЯ). А УЗЛОВЫЕ СТРУКТУРЫ ЭТОЙ ПАРТИИ — ТЕ, КТО ДЕРЖИТ ПОД КОНТРОЛЕМ ГЛАВНЫХ АГЕНТОВ БУДУЩИХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ И ПОЛИТИЧЕСКИХ ИННОВАЦИЙ.

Поразительно здесь не то, что подобный замысел существовал. Кто из крупных политиков не имеет своего исторического проекта, кто из них, получив под свое начало функциональную структуру в качестве пая в элитном сообществе, не постарается превратить эту структуру в инструмент и трамплин достижения власти и реализации исторического проекта?

Поразительно и не то, сколько элитных интеллектуальных центров, всякого АСУ и т.п. занимались прямой или косвенной, скрытой или явной разработкой плана, который по классическим меркам все же (со всеми оговорками по части исчерпанности, бесперспективности и т.п.) не мог называться иначе, как «план контрреволюционного переворота с целью захвата власти и изменения общественного строя». Застой — это тот омут, в котором неизбежно заводятся черти подобного типа. И черти эти имеют благородные намерения, видят весь абсурд наличествующего.

Поди тут отличи спасение от губительного переворота. И так все гибнет, гниет, превращается в морок сусловско-брежневских бормотаний. И какой-нибудь современный представитель спецведомства, по долгу службы занятый политическим плюрализмом, читающий широкий круг источников далеко за пределами опостылевшего марксизма-ленинизма, видящий, что происходит, знающий элитную подоплеку и меру воровской двусмысленности происходящего, не только мог, но и в каком-то смысле был обречен рассуждать «об этих козлах на Старой площади» и необходимости перемен. А если еще твой шеф с Лубянки (умный, современный, волевой) рвется к власти и уже вот-вот придет, и хочет перемен, и готов на тебя опереться... Ничего поразительного в готовности стать опорой нет.

Поразительно другое. И это другое заслуживает отдельного рассмотрения.

Другое это состоит в том, что другой (тоже умный и волевой) шеф того же спецведомства за десятки лет до рассматриваемого нами шефа ГРЕЗИЛ ТЕМ ЖЕ ПРОЕКТОМ ПЕРЕМЕН В ДУХЕ КПВ-4/2, ХОТЕЛ ОПЕРЕТЬСЯ НА ТЕ ЖЕ ОРГСТРУКТУРЫ, НАМЕЧАЛ АНАЛОГИЧНЫЕ ФАЗЫ РЕАЛИЗАЦИИ ЗАМЫСЛЕННОГО. ВОТ ЭТО УЖЕ — ПРЕДМЕТ ДЛЯ ДОСТАТОЧНО ГЛУБОКИХ РЕФЛЕКСИЙ СПЕЦСОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА. НЕЛЬЗЯ ТОЛЬКО ПРОФАНИРОВАТЬ ПОДОБНЫЕ РЕФЛЕКСИИ, УВОДИТЬ В НИХ ОТ СУЩЕСТВА ДЕЛА, НАВЯЗЫВАТЬ ЭФФЕКТНЫЕ И БЕЗОПАСНЫЕ МИФЫ КОНСПИРОЛОГИЧЕСКОГО РЯДА.

Однако в рамках данного очерка я не намерен комкать столь серьезную тему, говорить сразу обо всем. Кроме того (вспомним вновь «Блоу ап»), неразумно было бы с моей стороны исчерпывать столь объемное содержание на уровне ОДНОГО ПРОЯВЛЕНИЯ.

Еще и еще раз хочу обратить внимание на то, что меня в вопросе о спецаспекте в политике интересует только логика функционирования систем власти и управления, только логика системной архитектуры. Только это, а не подробности о том, кто с кем находился в отношениях специального типа и какая степень какой двусмысленности была сопряжена с подобными отношениями. Моим целям не отвечает насыщение общественного любопытства оперативными частностями! Это насыщение всегда чревато массой издержек и никогда не дает искомого результата.

Я добиваюсь (и добьюсь!) хотя бы относительно честного и глубокого диалога внутри- и внешнеполитических субъектов по проблемам интересов и целей. И я, и мои единомышленники знаем, чего хотим. Мы уверены, что способны формулировать эти цели и интересы, ставить вопросы о смыслах и перспективах, рисках и возможностях. И мы хотим быть нормально услышанными в этом качестве. Мы при этом делаем ставку на интеллектуальный уровень диалога, а не на специфическую информированность. И на то, что диалог всегда будет честен и открыт. В противном случае он бессмыслен.

Как я уже говорил, КПВ-1, то есть либеральный проект, связанный с именем Горбачева (на самом деле просто проект реформирования общественных отношений в СССР), испытывал давление с самых разных сторон. Этот проект его противники не только тормозили, но и ускоряли с тем, чтобы скомпрометировать. Этот проект взрывали конкурирующие международные элитные группы. Этот проект не нравился США (точнее, определенным группам в США), ибо его успешное завершение означало бы укрепление союза двух сверхдержав, а указанные группы страсть как хотели остаться в гордом одиночестве. Кроме того, либеральный проект сам по себе связан с плюралистичностью, то есть наращиванием отечественного доморощенного бардака. И, подвергаясь давлению со всех указанных сторон, этот проект не мог не «поплыть», то есть начать менять свою форму и существо под внешним давлением.

Представить себе, что это внешнее давление не сопрягалось с давлением внутренним, то есть «ДРУЖЕСКИ» ПОДРЫВНЫМ, то есть сугубо АГЕНТСКИМ, просто невозможно. И дело не в пристрастии автора к теории заговора. Дело в профессиональной сфере деятельности, которая во многом основана на подробном анализе сходных исторических прецедентов (реформы Столыпина, Сперанского и т.д.) Дело также в определенных конкретных знаниях. Об их источниках и формах их сопряженности с данным родом деятельности я подробно расскажу ниже.

Здесь же выскажу свое отнюдь не «из пальца высосанное» суждение. Это суждение принципиально важно для меня, и, как мне кажется, отнюдь не только для меня. Оно имеет существенное историческое значение, значение аналитическое и научно-практическое. Оно было стержнем длинных бесед с представителями журнала «Люди». Оно же, вычитанное из текста интервью, оказалось детонатором вышеописанной истерики отзывов. Что же это за суждение? Я его сейчас еще раз сформулирую.

Итак (внимание!), известное выступление председателя КГБ СССР В.А.Крючкова на Верховном Совете СССР, в котором Владимир Александрович впервые сказал об агентах влияния, стремящихся обеспечить распад СССР путем искажения и извращения реформ, содержало в себе очень важный и тогда, возможно, решающий элемент некоей весьма и весьма масштабной и многомерной Истины. Однако это касалось лишь элемента истины. По тем временам иначе и быть не могло. Крючков совершенно справедливо указал на ту модификацию агентурного участия в подрыве СССР, которая исходила от главного и непосредственного геополитического конкурента СССР — Соединенных Штатов Америки.

В рамках сделанного выше пунктирного обозначения речь шла об агентуре, как бы «притороченной» к вектору КПВ-7. Однако совершенно недопустимо все сводить к агентуре этого вектора (хотя в тот период ее значение было очень велико). Еще на заре воссоединения двух Германий защитники интересов СССР в вопросе об этом воссоединении столкнулись не только с агентурой КПВ-7 (чье участие в ненужном СССР форсировании такого воссоединения было заранее учтено и надлежащим образом «отпрофилактировано»), но и с другими агентурами, прежде всего, конечно же, агентурой КПВ-8 (то есть сугубо и однозначно германской, германской настолько, что это вступило в достаточно резкие противоречия с силами КПВ-7). Более того, тогда же обнаружилось невнятное, но очень весомое влияние других агентур, включая ультрапатриотическую (видимо, в духе КПВ-3 или КПВ-4).

Уже на этом этапе стало очевидно, что подрыв КПВ-1 комплексен и «многоагентурен». Тогда по многим причинам у тех, кто был этим обеспокоен, не хватило разного рода ресурсов даже для того, чтобы просто осознать, по каким «КПВ-азимутам» наносятся по ним удары и что этому надо противопоставить. В суете «больших дел» это оставили на потом. И за подобное откладывание до лучших времен расплатились «Матросской тишиной» и многим другим. Ибо удары по нескольким азимутам продолжались и впоследствии.

Именно отрицание «агентурного плюрализма» является профанацией рефлексии на катастрофу, случившуюся с СССР! Именно подобное отрицание превращает все произошедшее с нами в «уникальное и непостижимое стечение обстоятельств» или в фатум «тотальной объективности» (развалилось, ибо не могло не развалиться). Именно это отрицание (оно и только оно!) девальвирует все исторические прецеденты (простейший — удар по Столыпину слева и справа). Именно оно, это отрицание, ссылаясь на «конспирологичность и эзотеричность» других версий, является УНИКАЛЬНЫМ КОНСПИРОЛОГИЧЕСКИМ И ЭЗОТЕРИЧЕСКИМ ФОКУСНИЧЕСТВОМ.

Более того, не разобравшись с тем, что отрицается данным фокусничеством, мы вновь и вновь будем нарываться на кажущиеся профану непостижимыми срывы и катастрофы, подвергающие нашу страну и наш народ немыслимым испытаниям и жертвам неясно ради чего. Мы никогда не сумеем ответить на вопрос о трагедии Белого Дома в 1993 году, не сумеем осмыслить в надлежащем небанальном формате уникальное предательство «патриотической оппозиции». Мы ничего не поймем в чеченской трагедии. И никогда не разберемся даже в относительных мелочах типа преступного Хасавюрта.

Блуждая в тумане, ударяясь коллективной стомиллионной физиономией то об одну, то о другую стену, умываясь кровью и теряя облик современного общества и страны, мы будем цепляться за обломки как бы новых, давно изгрызенных червями иллюзий и дарить этим иллюзиям свои последние надежды и силы. Мы будем ненавидеть друзей и целоваться взасос с врагами, которые даже не скрывают, что эти объятия для них являются прологом к хорошо известному по истории «ножу в спину». Впрочем, почему я говорю обо всем этом в будущем времени? Это уже происходит! Происходит раз за разом, по одним и тем же банальным схемам, вводя мою страну и мой народ в Зазеркалье.

А если попытка защитить здесь некое совокупное общественное благо представляется кому-то знаком патетики, не соответствующей стандартам нашего циничного времени, то давайте согласимся хотя бы считать данную рефлексию попыткой отстоять индивидуальное достоинство человека, который взял на себя функцию осмысления политического процесса, и достоинство аналитической корпорации, которая профессионально занята подобным осмыслением и не может вечно притворяться, что происходящее со страной не несет на себе слишком уж очевидного отпечатка весьма и весьма специфической Странности.

А ведь именно такое притворство превращает (омерзительное и без того) наше гнилостно-криминальное, цинично-беспомощное постперестроечное прозябание в то царство абсурда, которое я уже неоднократно называл Зазеркальем. Из скверны постперестройки есть два пути. Один лежит через революцию понимания, рефлексивную революцию, сдержанно и с достаточной полнотой вскрывающую суть субъектов, отвечающих за почти неслыханный в истории Срыв, регресс на одной шестой планеты. Пройдя через лабиринт рефлексивного самопреодоления, мы можем выйти (не скажу, быстро или нет: возможно, почти мгновенно, а возможно, в исторически долгий срок) к неким новым для нас и для мира рубежам общественного бытия. А можем — заблудиться и оказаться вечными странниками, вечными пленниками лабиринта.

Но этот путь внушает хоть какую-то надежду! Другой же путь — путь игнорирований очевидного, штамповки ложных примитивных суждений, наполненных бесплодной взаимной ненавистью, — приведет нас только в Зазеркалье. То есть туда, куда сходятся все предельно античеловеческие, губительные и унизительные для страны КПВшные мерзости. Сейчас мы на пути в Зазеркалье. Движение туда набирает скорость. И это движение надо остановить, не оглядываясь ни на какие риски, ни на какие истерики рабов и проводников Зазеркалья.

Неоднократно говоря в своих работах о Зазеркалье, я никогда еще не раскрывал до конца это понятие-символ. Понятийно-символи-ческое Имя (имя в понимании, свойственном непрагматическим философским школам, школе Лосева, например) созревает внутри недоопределенных метафор. И я считал нужным дать созреть этому Имени, используя до поры до времени метафорическую недоопределенность («Зазеркалье» — то ли царство мертвых, то ли Алиса в сказочной стране двусмысленностей). Пора, однако, уходить из сферы метафорической образности. Я уже начал делать это (кстати, первый раз), давая философское наполнение метафоры через описание логики превращенных форм. Теперь я дополню философию политологией.

Перестройка — это попытка реализации либерально-советского проекта, это история борьбы иных концептуально-проектных субъектностей за свою реализацию и недопущение действительного развертывания и без того весьма маловероятного либерально-советского реформистского начинания. В организационно-элитном плане это борьба сложно соединенных спецслужбистских элитных сегментов, идущих под флагом национальной модернизации (фигура модернизации — Ельцин), против изъеденной застоем, обалдевшей от либерального кайфа и потерявшей самодостаточность Имперской канцелярии — КПСС.

Постперестройка — это история развертывания и краха базового проекта национальной модернизации, окончательно убитого в Чечне. Это также история борьбы «комплексов» внутри распавшегося спецслужбистского конгломерата, часть которого радикализировала национально-модернизационный проект и провалила его, а часть помогла этому провалу, надеясь реализовать проект евразийский. Теперь эти же борющиеся силы продолжают и даже наращивают свою борьбу в условиях, когда она оказалась лишена уже всякого смысла. Ибо националисты, способные только рыдать о былом величии и перешептываться по поводу «погубителей», но неспособные отстоять государственную субъектность даже в Чечне, неспособные навести такой порядок, при котором огромная Россия сможет разобраться с маленькой мятежной провинцией, — это фикция, трагифарс. Но и евразийцы, которые своими руками ковали поражение России в Чечне на тот же манер, на какой националисты ковали поражение ГКЧП, это такая же фикция.

Подлинное евразийство, повторяю, обязано соединить равновесомые субъектные самости. Сейчас эта равновесомость потеряна. При нынешнем соотношении весов евразийская химера превращается просто в «условно-комплиментарный» способ окончательного подчинения России исламу, в позолоченную пилюлю безоговорочной капитуляции перед ним. В превращение России в Орду, где вчерашние держатели государственного величия будут пресмыкаться перед теми, кто объявит себя потомками властителей того, древнего, Ига.

Кроме того, евразийство разоблачило свою двусмысленность: стало слишком ясно, что антизападность (антиамериканскость, антимондиалистичность — кто бы как это ни называл) ислама и возможность союза его с Россией на базе подобных «анти» — является абсолютной или почти абсолютной фикцией. В сущности, это стало ясно еще в Афганистане. И Чечня лишь расставила точки над «i».

Итак, национально-модернизационный проект рухнул. Евразийство подорвано. Либерально-советский проект в прошлом. Проект «капитализм кое-как на халяву по-МВФовски», который никогда и не был проектом, а был прологом к чему-то иному (возрождению или добиванию — вопрос другой), тоже себя исчерпал, стал предметом усталого отвращения общества. Сумбурные бормотания самодостаточных сект, зацикленных на своих (чаще всего неоязыческих) «прибабахах», добивают ту православную основу, на которой мог бы еще крепиться некий полумодернизационный, полуцивилизационно-самодостаточный полупроект. И ничего не создают, кроме шизофренического климата и полного подрыва идеи концептуально-проектной самости — той самости, которая России нужна как никогда ранее!

Судорожные попытки псевдополуязычников и иже с ними надуть «русскую» идею, обильно сдобренную антисемитизмом (бытует мнение, что без последнего — это все равно что «выпить-не-закусить»), не кончаются ничем. Если «украинская идея» на антирусской основе надулась, взлетела и лопнула, то «русская идея» в этом формате просто не надувается и не взлетает вообще. Зюгановско-подберезкин-ская концептуальная беспринципность, готовность сдуру и незачем лезть «третьими лишними» в сугубо западнические постмодернистские начинания типа «концепции устойчивого развития» лишили страну даже тех убогих реставрационных возможностей, которые начали уныло прорисовываться на фоне разгрома в Чечне между 1995 и 1996 годами.

Концептуально-проектный «пофигизм» партии власти и раздрай внутри этой партии дополняют картину. Особо комичным штрихом к этой картине являются сидения в Волынском с вынашиванием бесхвостой национальной идеи, увлечения великими писателями, метания от разгрома мавзолея до дружбы с Селезневым, который и сам бы «грохнул» мавзолей по высочайшему повелению (желательно использовав для этого начинания железный лоб Зюганова). На этом фоне идут гнусная торговля вокруг царственных костей, двусмысленные зондажи о возможности монархии и шквальная бомбардировка православной церкви с помощью антиправославных фильмов по телевидению. А все это «дурнопахнущее нечто» поливает сверху господин Янов, страстно «писающий кипятком» по поводу господина Дугина. Ну не пакость ли — все вместе и в единой смеси?

Вот это «все вместе и в единой смеси» и есть ПРОЛОГ К ЗАЗЕРКАЛЬЮ. К тому моменту ИСЧЕРПАННОСТИ, ПОМНОЖЕННОЙ НА СУМБУРНО-ИСТЕРИЧЕСКИЕ БОРМОТАНИЯ, которая призвана сменить собой ЭЙФОРИЮ ПОСТПЕРЕСТРОЙКИ С ЕЕ «МОДЕРНИ-ЗАЦИОННЫМ ПРЕДТРИУМФАТОРСТВОМ» И «ЕВРАЗИЙСКИМИ МЕДИТАЦИЯМИ» НА ТРУПЕ СССР, УБИТОГО СОВМЕСТНЫМИ УСИЛИЯМИ ДАННЫХ ЛИКУЮЩИХ И РВУЩИХСЯ ПОПРОБОВАТЬ СЕБЯ В НОВОМ СТРОИТЕЛЬСТВЕ СИЛ. Зазеркалье начинается, господа. Ибо всю эту единую смесь общество нюхает и разглядывает. Таков пролог. В финале остатки общества начнет выворачивать наизнанку. Но к этому финалу речь будет идти об остатках общества и страны.

Разговор по существу дела нужен, чтобы «Зазеркалье» не переросло стремительно в «Бобок», в посмертный разговор хихикающих трупных монстров. Или в последнюю самоубийственную конвульсию. Обвинять кого-то? Переводить стрелки? Исследовать какие-то списки тех или иных агентур? Полно! За кого вы нас принимаете? Единственное, к чему мы призываем: бросьте ваш тон будоражения специфических персонажей, связанных с тем или иным авторством, подвигания этих персонажей на позорно-истерический вой. Бросьте этот тон и возьмите человеческий! Отнеситесь серьезно к данному разговору по существу. Поймите, что никто не тяготеет ни к каким разборкам и мщениям! Что в такой скверной ситуации, в которую мы попали, только полная и окончательная искренность, полный отказ от игры втемную со своим обществом, которое вовсе не так «обыдлено», как вам кажется, может предотвратить совсем плохие исходы. Вы уже проиграли свои проекты! Так не мешайте народу и стране отстаивать свое существование.

Еще раз о конспирологии и конкретике фактов

Занимаясь элитой, субъектами политического, экономического, специального, информационно-идеологического и иного характера, мы, конечно же, опираемся на определенные знания неафишируемого свойства. Наше отношение к этим знаниям эволюционировало на протяжении последнего десятилетия. Не описав эту эволюцию, качество нашего интереса к проблематике подобного рода, не обозначив природу нашей информированности, мы рискуем оказаться в двусмысленном положении при обсуждении столь рискованной тематики, каковой является все, связанное с кругом вопросов, очерченном уже в самом названии данного аналитического очерка.

В том-то и рискованность темы, что соприкасающийся с ней нормальный гражданин страны вначале обычно внутренне отрицает само наличие процессов, задаваемых данной тематикой. Отрицает просто в силу того, что их признание означает для него как гражданина необходимость глубоко пересмотреть весь подход к историческому процессу, к истории как таковой. Если в дальнейшем данный гражданин (допустим, читающий данный очерк) все же соглашается на такую небезболезненную для него ревизию самой исторической парадигмы, то он требует конкретизации, верификаций, как это называют в естественных науках. Проще — фактических подтверждений, апеллирующих к сюжетам из реального опыта. Причем к таким сюжетам, которые могут быть доказательны по части невыдуманности. Если же, наконец, эти сюжеты доказаны, каким-то образом подтверждена их несомненная невыдуманность, то входящий в сферу этих рефлексий Посторонний (а именно ему подобные рефлексии адресованы) задаст «последний и убийственный» вопрос: «А кто вы такие, если вы все это знаете? И как мне к вам относиться?»

Так зачем дожидаться этого вопроса, продираясь сквозь несколько уровней непонимания? Придется затратить несколько страниц на объяснения, перед этим заранее принеся извинения за их чрезмерную, но вынужденную спецификой темы автобиографичность. Тем более, что эти объяснения — в заданном нами формате диалога — тоже относятся к существу дела.

Необходимое лирическое отступление

Я вырос в московской гуманитарной семье. Мой отец — историк, специалист по новой и новейшей истории. Долгое время заведовал кафедрой новой и новейшей истории Московского областного педагогического института. На этой кафедре учились или защищались многие ответственные работники 60—70—80-х годов. В том числе и ответработники КГБ СССР (включая совсем высоких чинов типа С.Цвигуна). Но не могу сказать, что это наложило хоть какой-то отпечаток на сферу моих интересов или жизненных представлений. Если что и оставило глубокий след, то это та граничащая с жесткостью настойчивость, с которой моя мать отфутболивала подарки высокопоставленных заочников своему (чаще всего искренне любимому в силу своей глубокой заинтересованности в студентах и аспирантах) руководителю дипломов и диссертаций.

Особенно запомнился один тяжелый и, видимо, особо ценный ковер (кажется, турецкий), который мать не только вынесла из нашей квартиры, но и порывалась радикальным способом транспортировать вниз с пятого этажа. В целом же к дипломникам и аспирантам (разумеется, заочным), работавшим в спецведомствах СССР, в моей семье не было никакого особого отношения — ни со знаком минус, ни со знаком плюс. Оценивали по человеческим качествам. Этот умный и симпатичный, этот симпатичный, но не ахти, и так далее.

Этот принцип именно нейтрального отношения к спецведомственной принадлежности той или иной личности я воспринял с раннего детства. Никогда не впадал в позитивный экстаз: «Чекисты! Разведчики!» Но никогда не кидался и в другую крайность: «Опричники! Стукачи! Палачи!»

В моей семье отношение к советской власти было тоже весьма и весьма сдержанным. Но именно сдержанным, без малейшего впадания в упоение или негативизм. «Мама, почему ты не вступаешь в партию?» Ответ: «А почему верблюд не ест селедку? Не хочет и не ест». «А как же отец? Он же партийный?» Ответ: «Так он когда вступал? В 1941! Тогда каждый, кто не вступал, — это трус». Вопрос: «А ты в 1941-м?» Ответ: «Да, был момент... Сентябрь 1941-го. Дура парторгша выступает и говорит, чтобы никто не выходил из аудитории, потому после завершения студенческого собрания всех без ограничений будут принимать в партию. Помню, слишком многие валом повалили до конца собрания через дверь в верхней части амфитеатром выстроенной аудитории. Было очень противно. Настолько, что я пошла записываться в партию. Думаю — вступлю назло этим трусам. Иду вниз, и вдруг передо мной, как в галлюцинации, крупным планом все омерзительные выступления Вышинского. И я прошла мимо... через нижний центральный вход».

Мой дед по матери был уничтожен в 1937 году — и как командир Красной армии, и как белый офицер, и как сын предводителя дворянства Смоленской губернии, и как муж представительницы совсем маститых семей империи. Кто знает, за что тогда уничтожали данного конкретного без всяких политических амбиций представителя бывших? Мать этого Сталину не простила. На похороны Сталина пошла, чтобы увидеть, как умер враг. И чуть не погибла в давке. Похороны Сталина помню по принесенным в дом особо вкусным конфетам и праздничной обстановке. Правда, бабушка плакала. «Мама, почему бабушка плачет?» Жесткий ответ: «Она всегда плачет, когда слышит похоронную музыку».

Появлявшиеся время от времени родственники бабушки из совсем маститых семей несли с собой все элитные сплетни империи. Прежде всего по части ненависти к Романовым, которые дрянь, выскочки. Но и не только. Скудный мой семейный архив, состоящий из этих ранних сплетен, суждений, рассказов, воспоминаний и переписок, запечатлелся в моей памяти и, возможно, стал первым элементом в моем интересе к теории элит и моем понимании того, что мир элит выстроен специфическим образом и иначе соотносится с понятием истории.

Следующим элементом стала просто тяга к гуманитарным (и прежде всего историческим) знаниям. Рукописи и солидные исторические сочинения (иностранные и отечественные, до- и послереволюционные) заменили мне детские игрушки. А первые (и, как сейчас понимаю, не столь уж и беспомощные) статьи по истории Великой французской революции я попробовал написать в шестом классе. И вновь — история элиты, теория элитогенеза...

Не могу сказать, что меня влекла элитарность. Скорее, наоборот. Проявленные мною в том же возрасте, когда были написаны первые статьи по истории, математические способности привели меня в весьма элитарную математическую школу. Недолгий период обучения в ней (начальное обучение было заочным, а потом надо было переходить туда на дневное) отбил у меня охоту вообще к обучению в МГУ (и особенно на том мехмате, который должен был быть наполнен окончившими спецшколы элитариями).

В моей аллергии на элитарность меня очень поддерживала мать. Но интерес к элитному процессу, понимание того, что отсутствие качественной элиты в стране означает гибель страны, заполнение элитных каверн чужим и чуждым материалом — все это было важным компонентом моего личностного роста еще до поступления в институт. Отсюда — и интерес к тем эпизодам, который отец внимательно (и часто в моем присутствии), спокойно и с большой откровенностью обсуждал вместе с проникшимися к нему доверием спецработниками.

Очень запомнился подробно, беспощадно обсужденный сюжет со строительством автозавода в Тольятти. По тем временам это было беспрецедентно. Одно дело было ругать власть и сетовать на советский абсурд. И другое — точно, с именами и цифрами повествовать о семьях, их интересах, параллельных системах финансирования, международных связях. Такой разговор не был единичным и касался не только данного объекта. И, безусловно, эти разговоры вступали в некий резонанс с обрывочными семейными воспоминаниями бабушкиных родственников о делах эпохи Романовых и конфликтах между элитными группами.

Годы обучения стали для меня временем создания известного в Москве авангардистского театра «На досках». Фактически театр был площадкой для идеологического моделирования. И обучение в институте, не требовавшее особого труда (институт был выбран по романтическому консенсусу между мной и моими друзьями, тогдашними и нынешними), и обучение в аспирантуре были заполнены театром и околотеатральными гуманитарными штудиями, в которых создавалось ядро будущего аналитического центра.

Взращивание альтернативного театра посреди Москвы не могло не наращивать объем элитных коммуникаций. Райком партии, ЦК, в меньшей степени Министерство культуры... Залы театра были набиты битком. Коллективные заявки на билеты от КГБ сыпались одна за другой. Но никаких реальных пересечений не было. И быть не могло. Семейная закалка привела к тому, что любой импульс к подобным пересечениям тогда вызвал бы холодное и сильное отвращение.

К чести данных ведомств должен сказать, что никаких попыток и не было, поэтому миф о вездесущем КГБ, кого-то к себе насильно притягивающем, мне всегда казался преувеличенным. Всегда казалось, что специфические отношения возникают при наличии определенных моральных и политических предпосылок. И что это сказывается на спецконтингенте, окружающем ведомства. Что в случае выхода этого спецконтингента в большую политику не может не наложить отпечатка на подобную политику даже не в силу того, что спецконтингент будет кого-то слушать (это важно, но это не все). Но еще и потому, что слушать этот спецконтингент будет ту пакость в самом себе, которая и предопределила переход обычного гражданина страны в категорию спецконтингента.

Впрочем, эти свои суждения я никогда не абсолютизировал, прекрасно понимая, как многообразна жизнь, и как трудно втиснуть ее в моральное чистоплюйство. Первый настоящий донос на себя я прочитал на пятом курсе. Тогда я делал политинформацию, используя произведения Авторханова и полемизируя с этими произведениями. В доносе, естественно, говорилось о пропаганде враждебной литературы. Усталый секретарь парткома (еще раз напомню, что институт был на отшибе от политической жизни), симпатизировавший мне и презиравший стукача (сделавшего потом серьезную карьеру), совал мне листы бумаги и шипел: «Видишь, видишь, что сука эта про тебя пишет».

Читать было интересно (возможно, сказался режиссерский зов и понимание важности знания жизни и тайников человеческой души). За донос этот я поплатился аспирантурой в МГРИ. Но, чтобы не выставлять себя страдальцем, могу сказать, что уже тогда борьба элитных групп даже в чуждой политике геофизике была так сильна, что вызывающий отказ мне в приеме в аспирантуру (все показатели обучения и рекомендации кафедр просто исключали такой отказ) привел к упорному желанию многих видеть меня в гораздо более элитарной аспирантуре. Впрочем, мне это все было все равно. Я делал театр, и аспирантура была синекурой, позволяющей уйти в это делание до конца (диссертация была уже написана).

Подобная жизнь, весьма далекая от той темы, рефлексия на которую мною сейчас осуществляется, длилась до 1987 года. В 1987 наш театр резко поддержали деятели культуры и науки. Я стал желанным гостем ЦК и был назван «любимое дитя XXVII съезда». Театр был сделан профессиональным. Хозрасчет позволил театру начать финансирование научных групп, существовавших рядом с ним ранее в режиме уже мною упоминавшихся гуманитарных штудий.

В 1988 году возникло первое резкое соприкосновение с конкретной аналитической тематикой (много и подробно обсуждавшейся в наших научных группах, они же молодые аналитические лаборатории при государственном хозрасчетном театре «На досках»). 1988 год был моментом, когда КПВ-1 начал гореть синим пламенем в огне межнациональных конфликтов. Изначально не считая подобный концептуально-проектный вектор по-настоящему перспективным, мы меньше всего были склонны его подрывать или даже атаковать. Беспокойство вызывало то, что траектория реформаторского движения искажается самым опасным способом и грозит обрушить то пространство, в котором только и могут реализовываться самые разные КПВ. То есть СССР.

Связи в ЦК (этот год стал для меня еще и годом, когда я назло антипартийным истерикам вступил в партию) позволили мне «нарваться» на приглашение создать альтернативную аналитическую группу для поездки в Закавказье. Видимо, во многом это было связано с тем, что основная группа возглавлялась Сахаровым и Боннер. Они и мы двигались почти по одной географической траектории, жили в одних и тех же гостиницах (и по одинаковым причинам в одну из этих гостиниц в Шуше боялись поселить и меня, и Елену Георгиевну). Они и мы смотрели на одни и те же потоки «управляемой лавы» массовых митингов и манифестаций. Мы понимали: это начало почти необратимого распада страны, который можно остановить только начав принимать радикальные меры. Мы понимали: отсутствие этих радикальных мер (а не их наличие!) полностью подорвет КПВ-1 со всеми вытекающими последствиями.

Мы и рекомендовали тогда то, что вытекало из нашего понимания, — военное положение во всем Закавказье с радикальным подавлением криминальных теневых групп, управляющих дестабилизационным процессом, но при полной лояльности по отношению к тем, кто исповедует те или иные идеологические взгляды в рамках императива сохранения территории.

Что предложили они? Если мне не изменяет память, я читал итоговые предложения в том варианте, который сформулировал (вновь подчеркну — если не изменяет память!) Салмин. Это был прекрасный профессиональный отчет. И... рекомендации, которые в той ситуации были уже абсолютно неадекватны масштабу надвинувшейся беды.

Наш отчет был прочитан Политбюро. Какова была оценка, мы не знаем. Знаем (задним числом), что с этого момента возникла особая папка ЦК КПСС с названием «Кургинян». Впоследствии (после 1991 года) об этой папке рассказал Рудольф Пихоя. Таким образом, наша группа осуществила как бы «ракетный» взлет. Не было плавного перехода с «земли» вовсе не диссидентского театрика на «небо» влияния на политические решения. Видимо, если такой переход плавный, то существует возможность и его «спецведомственного» перехвата. Как бы развернулась в этом случае наша жизнь, я не знаю. Но ракету перехватить нельзя. А наличие «особой папки ЦК КПСС» было тогда стопроцентной гарантией от прямого вмешательства спецведомств.

Видимо, наш кавказский отчет впечатлил руководство страны (демонизация этого отчета сейчас смешна, ибо он опубликован в моем трехтомнике «Седьмой сценарий» и явным образом мог быть единственным и вполне гуманным средством для предотвращения нынешней массовой кавказской бойни). Нас же «впечатлило» состояние дел. Находясь в этом «впечатленном» состоянии, мы попытались воздействовать на апологетов и держателей проекта КПВ-1, объясняя им, что они «горят синим пламенем» вместе со страной. У нас тогда к этому были все возможности. Я был «любимое дитя», меня «носили на руках» либералы, а в моем начинающем центре работали многие из тогдашних и будущих корифеев либерализма (не буду смущать их перечислением имен).

Наши попытки воздействия не имели результата. Более того, я с изумлением убедился в том, что проблема «синего пламени» многим из тех, с кем я беседовал, понятна. Но почему-то считалось, что в этом синем пламени будет гореть совсем не страшно, а возможно, даже надежно, выгодно и удобно. Здесь я выразил свое резкое несогласие. Более того, я сформулировал это несогласие публично. И не где-нибудь, а (после рассыпания версток в ряде престижных газет, включая «Правду») — о ужас! — в «Литературной России».

Затем последовала книга «Постперестройка» и ряд статей. Опять — о ужас! — то в «ЛитРоссии», то в «Московской правде». Книга «Постперестройка» оказала решающее влияние на нашу способность осуществлять рефлексии, подобные той, которую я сейчас провожу. Почему-то эта книга (можно проверить ее прогнозы — они сбылись) была воспринята как сигнал из некоего возможного фокуса, действительно стремящегося и способного сохранить СССР. Конечно же, не последнюю роль сыграло то, что книга была издана в «Политиздате». Да и феномен «особых папок» действовал магически, тем более, что к этому моменту действительно начали выходить высокие постановления, в которых наша организация получала статус и возможности.

Как бы там ни было, ко мне косяком пошли высокие визитеры в генеральских чинах. Представители тех самых спецведомств. Вели они себя специфически. Они входили ко мне в кабинет, быстро профессиональным взглядом окидывали комнату, уныло вздыхали, убеждаясь, что никакой защиты нет, а значит каждый со стороны (кто хочет и может) пишет то, что хочет и может, на соответствующую аппаратуру. Затем собирались с духом, садились за стол и ровным спокойным голосом по два—три часа, а иногда и более, рассказывали спецсюжеты, касающиеся существа элитных конфликтов, приводящих к распаду СССР. Потом вставали и уходили.

Вопросов мне не задавали. Контакты не возобновляли. С их разрешения я подробно записывал сюжеты в блокноты. Почти сто процентов того, что они говорили, позже так или иначе подтвердилось. Подтверждением было само развитие событий. Но визитеры говорили не только о развитии событий! Они говорили о механизмах и интересах. О фигурах, структурах, интенциях «внутренних центров сил», логике корпоративного и иного, более сложного и глубинного, социального поведения.

Мистифицировать меня было незачем, и «себе дороже». Просто порядочные люди уже почти в символической форме отдавали долг правящей партии, которая, видимо, решилась на самоубийство, но в которой, может быть, кто-то хочет чего-то другого и, глядишь, что-то может.

В конце каждого такого разговора я задавал сакраментальный вопрос: «Кто такие демократы?» И каждый раз в ответ раздавалось одно и то же. Сначала невнятное «брр-а», а потом, когда я просил сказать с другой дикцией, тоскливый взгляд на мои стены и окна и раздраженным железным голосом тщательно выговариваемое: «Бросовая агентура».

На третий или четвертый раз мне стало смешно от того, с какой точностью повторялось одно и то же. А потом мне стало не смешно, ибо я начал читать доносы на себя своих «либерально ориентированных» сотрудников. Это было очень забавно — читать бумаги со штампиками. В расширенном и модифицированном виде это возвращало на массовом и несравненно более опасном витке к той парторговой ситуации: «Читай, что эта сука пишет». Но шел не 1983 год! И «суки» писали одна за другой, весьма и весьма целево и адресно с явным желанием перевести дискуссию о «синем пламени» в «посадку» одного из дискутирующих, то есть меня. Писалась любая и крайняя ахинея, но с одной целью. В тех условиях уже недостижимой, но очень желанной. Желанной кому?

«Разбор полетов» подтвердил то, что мы и без того предполагали. Но подтвердил на уровне железной фактологии. Мы мешали тем, кто хотел побыстрее развернуть КПВ-4 (национально-модерни-зационный проект в распавшемся СССР). Представьте себе, это не приснилось нам в аналитическом чаду. Это так достоверно, что дальше некуда. Некие специализированные элитные конгломераты, рвавшиеся к воплощению КПВ-4, считали либералов неопасными, а демократов управляемыми. Их волновало лишь одно — чтобы не проснулась Имперская канцелярия и не заработала БОЛЬШАЯ ВЕРТИКАЛЬ, СПОСОБНАЯ УДЕРЖАТЬ ИМПЕРИЮ И ПОТОПИТЬ МОДЕРНИЗАЦИОННЫЙ ПРОЕКТ.

Сколь мало шансов мы на это имели, сколь слабы и недостаточны тогда были — известно было и нам, и тем, кто играл против нас. Но беспокоил любой минимальный шанс! И по нему били из всех пушек, любыми калибрами. Так появился «центр Кургиняна как штаб ГКЧП» (того ГКЧП, к которому мы не имели никакого отношения и о котором я узнал, когда он уже состоялся). Так появился «таинственный советник кремлевских вождей» — несколько полос в суперпрестижной газете, где мой бывший сотрудник (о котором я узнал слишком много) после увольнения выдавал свои материалы за мои.

Все это не помешало нам выстоять и продолжать реализовывать свои цели — цели сохранения возможно большей субстанции государственности в рамках уже случившейся катастрофы. К событиям 1993 года мы были подготовлены уже гораздо лучше. Шельмовать нас в этой ситуации уже было бессмысленно. Надо было физически (то есть с автоматами) через спецагентуру внутри Белого Дома (конечно же, фашистскую и сугубо патриотическую!) выводить из того пространства, где мы реально могли не допустить желанного кому-то кровавого разворота событий.

Пребывание в Белом Доме раскрыло для меня спецаспект нашей политики с ужасающей и последней наглядностью и поставило передо мной ряд проблем интеллектуального и нравственного характера. К которым и перехожу.

Профессионалы и дилетанты

Перефразируя Маяковского, могу сказать: «Ненавижу всяческий дилетантизм, обожаю профессионализм в любом вопросе». В этом смысле мне бы очень хотелось, чтобы рефлексии, наподобие той, которую я здесь произвожу, осуществляли профессионалы. Но они то ли не хотят, то ли не могут. Между тем ситуация ухудшается. И «рефлексивная революция» становится единственным способом ответить на вызов времени. Вышеописанные изгибы и извивы судьбы сделали меня и моих коллег минимально способными к тому, чтобы хоть как-то инициировать хоть какие-то импульсы подобной крайне необходимой революционной рефлексивности (или рефлексивной революционности). Возникает естественный вопрос о том, как это соотносится со статусом ученого — человека, занятого объективностью, человека, сопровождающего политику на уровне этой объективности.

Не низводит ли любая такая рефлексия научную деятельность, респектабельную политологию на уровень неких теорий заговора, конспирологий и метафизик? Что ответить?

Во-первых, я давно наелся науки по горло, мог заниматься ею иначе. И это была бы тогда наука с иным подходом к строгости и доказательности, нежели вся, согласитесь, весьма проблематичная сфера гуманитарной респектабельности, цену которой я знаю с детства.

Во-вторых, я много раз наблюдал, как любая постановка действительно острого вопроса в научном сообществе мягко парируется, спокойно уводится в сферу респектабельной болтовни. Если подобный трусливый подход есть свидетельство научного соответствия, то вешайте на здоровье себе на шею эти свидетельства одно за другим. Тут уже вопрос морали, целеполагания. Желательно хотя бы при этом отдавать себе отчет, почему «не хочешь лезть» в единственно значимое, и не камуфлировать это свое нежелание некими весьма сомнительными научными «марафетами».

В-третьих, я не люблю конспирологию, теорию заговора и все прочие «прибабахи» не потому, что они ненаучные (по мне, лучше ненаучно затронуть важные для страны темы, чем сугубо научно толочь воду в ступе). А потому, что это блеф, упрощение, нужное для того, чтобы сбить с толку. Это «теория элит для бедных». А меня интересует теория элит без дураков. На уровне трудно добываемых данных, отсекаемых мифов, действительной истории групп и семей. Откликнувшаяся на интервью в «Людях» Старовойтова не может не знать, чем занимались Питирим Сорокин и Парето. Но она хочет забывать об этом и каждую попытку рефлексий на элитные проблемы выдавать за конспирологию потому, что конспирология ей не опасна. А реальная теория элит опасна, и очень. Если бы это была конспирология, никто бы не реагировал.

В-четвертых, серьезнейшая научная проблема (и впрямь требующая выхода за классическую теорию элит) связана с тем, что мы все более втягиваемся в воронку новой неклассической реальности. Не желая углубляться в дебри философии, я приведу банальные примеры из сферы собственно военной.

Достаточно долго, фактически до последних десятилетий, существовало классическое военное разделение на операции, роды и виды военной деятельности (морские, сухопутные и т.п.) и средства обеспечения этих операций, этих родов и видов деятельности. Одним из средств обеспечения давно являлись информационно-пропагандистские операции, спецоперации. Так это было, но это уже не так! Ярчайшие доказательства того, что это не так, — победа без войны над СССР и провал в Чечне. И то и другое не может быть верно понято, если не признать, что спецоперации, информационно-идеологические операции и психологические операции превращаются из «операций по обеспечению» тех или иных классических видов военной деятельности в самостоятельный тип войны! Относиться к этому типу войны как к обеспечению, то есть вести себя классически в неклассической ситуации, означает обречь себя на поражение.

Тот пример, который я привел, капля в море неклассической новизны. Основной конфликт, который развертывается в глобальной ситуации второй половины ХХ века, — это конфликт между игрой и историей, между горячими процессами с подключением масс в формате их (всегда более или менее) подлинного участия и элитными комбинациями, в которых ценности, идеалы (все мобилизующее массы) либо исчезают, либо становятся манипулятивным фактором, некоими включаемыми в нужный момент на нужном направлении кнопками массовых автоматизмов, высчитываемых на компьютерах.

Дискредитация 70-ти лет советской истории была не только шоком, позволявшим достичь определенных политических, экономических, военно-стратегических результатов. Это была еще и война с историей вообще. Попытка элит избавиться от исторической ноши и от всяческой ответственности перед народами. Попытка элит организовать глобальное Зазеркалье, вначале опробовав в России технологии и использовав Россию как полигон и «пусковой механизм».

В этих условиях игнорирование «спецфактора», его выведение за скобки обсуждаемой темы столь же научно, как попытка свести квантовую механику к законам Ньютона. Не анализируя спецтематику, мы каждый раз наталкиваемся на собственную неадекватность в понимании типов субъектности в нынешнем глобальном, а значит и российском, процессе.

Крупнейшие транснациональные корпорации начинают относиться к крупным развитым государствам так же, как сами эти государства относятся к развивающимся. Фактически, неоколониализм входит в новую стадию «антропологического манипулирования». Разведки крупных банков и корпораций становятся во всем мире более мощными, чем государственные спецслужбы. Место партий занимают информационные империи. Политика приобретает черты постмодерна. Раскалываются и заново склеиваются крупнейшие этнополитические сообщества.

Начинающая подтверждаться теория цивилизационных миров (точнее, конечно, псевдоцивилизационных псевдомиров), исповедуемая Хантингтоном, тут же опровергается специфическим ростом новых «параимперий», возникающих на месте добиваемой Российской империи, чьей модификацией был СССР. Роль параполитики в мире резко меняется. Новое содержание обретает глобальное криминальное сообщество. Очень непросто обстоит дело с Интернетом, с рядом новых информационных и иных технологий. Иначе начинают просвечивать сквозь тонкую пленку сверхсовременности вековые и тысячелетние конфликты. И что? Это все будет учитываться и описываться? Или как?

Отвергающая все это «научность» — трусливая и надменная — становится теперь еще и смешной, банальной, глупой, несовременной. Она превращается в фантом почище любой теории заговоров. Она не нужна никому, кроме корпорации фокусников, предпринимающих неимоверные усилия для того, чтобы навязать обществу гнилой и старомодный товар.

Клубок внешних и внутренних противоречий, развернувшихся в мире на грани 50—60-х годов, создал новый формат отношений между правящей финансовой элитой и разведсообществом. Это формат равенства и паритета. Он закреплен символикой, наградными знаками. Двусмысленная полувключенность СССР во все это в 70-80-е годы породила нынешнюю ситуацию Зазеркалья. Собираемся ли мы понимать эту ситуацию, а значит преодолевать ее, ибо, в-пятых...

В-пятых, речь идет не о клюквенном соке, которым паяц истекает в «Балаганчике» Блока. Мы отвечаем перед людьми. В 1993 году я и мои товарищи сказали, что ничьими советниками мы больше являться не будем. Ибо я лично считаю себя ответственным в 1993 году за то, что слишком долго пытался блюсти неадекватную ситуации дистанцированность от спецаспектного шабаша. Слишком долго я считал, что как общественный деятель, как интеллигент, как человек, занимающийся стратегией государства, имею право не «вычис-лять» каждую минуту, кто из сидящих напротив меня людей и с кем находится в двусмысленных «спецотношениях». Слишком долго я считал, что надо исходить из неких макропараметров процесса, что можно просто объяснять, чем является договор СНВ-2 для национальной безопасности. И, только когда тупиковость такого подхода начала бить в ноздри нестерпимой агентурной вонью, я, сорвавшись, сказал правду своему собеседнику и самому себе.

Когда в двадцатых числах сентября 1993 года один вполне ценимый мною молодой офицер пришел и сказал: «Сергей Ервандович, соберите Вы политиков разной ориентации, поговорите с ними о мире» — я ответил: «Я не хочу разговаривать с агентами, это бессмысленно. Я буду говорить только с их оперативниками». Сказал я это со злости, но, как бывает в таких случаях, «попал случайно в десятку» и выразил суть своего нового понимания. И уже потом беседы с Баранниковым в Белом Доме показали, как убийственно я был прав в этом своем высказывании.

Отсюда вопрос: хотим ли мы и дальше, оставаясь в политике, блюсти «невинность» и классическое «разделение функций»? Если хотим, то должны понять, что такое сохранение себя в политике с таким соблюдением функций неизбежно будет оплачено кровью людей на новом витке очень непростого российского процесса. Надо либо уходить из политики, либо менять отношение к функциям в неклассическом мире. Думаю, что рано или поздно этот выбор придется сделать каждому. И может быть, после того, как он будет сделан, что-нибудь и изменится к лучшему. Сначала на уровне преодоления пустопорожности наших нынешних аналитических штудий, а потом в реальной политике.

Верю ли я в это? Если бы не верил — стал бы устраивать весь этот сыр-бор с подобными рефлексиями?