Владимир Дегоев

 Петровское внешнеполитическое наследие
и его распорядители (1725–1762 годы)

(«Россия XXI».  2002. № 2. С. 136)

Peter the Great’s death left Russia with no rulers to match him. Nonetheless, his successors proved to be smart enough to realize the necessity of keeping Russia allied with great European powers. This helped secure the means to pursue St. Petersburg’s basic international goals. A young player in the world game of power politics, Russia still managed to adroitly capitalize on Franco-Austrian rivalry on the continent, and Franco-British antagonisms outside Europe. Consequently, she succeeded not only in preserving the Peter’s legacy, but also in setting the stage for herself to become one of the major architects of the new international order which comprised the fundamental components destined to survive through most of the XIXth century.

 

Яркие личности Петра I и Екатерины II, как и их впечатляющие деяния, затмили тех, кто правил с 1725 по 1762 г. и от кого зависело положение России на международной арене. Можно понять историков, у которых «душа не лежит» к этому периоду. Тогда тем более нужно отдать должное исследователям, взявшим на себя трудную и не всегда благодарную работу по его изучению, исходя из идеи о непрерывности русского исторического процесса[1]. В настоящей статье обобщаются результаты этой работы и предлагаются выводы порой не совсем традиционного свойства.

Петр I сделал меньше, чем задумывал, но больше, чем любой из его предшественников. Лишний раз оценить смысл его громадного внешнеполитического наследия (материального и морального) можно в свете того факта, что оно дало в руки весьма посредственным, хотя и не глупым, преемникам Петра средства поддерживать влияние России в международных делах. Несмотря на ограниченные способности людей, находившихся на русском троне с 1725 по 1762 год, им удалось не допустить крупных территориальных потерь и даже несколько укрепить позиции России в Европе.

Бурный период дворцовых переворотов (1725–1741), когда страной управляли фавориты и стоявшие за ними олигархические группировки, не привел к явным провалам на международной арене. По-видимому, одна из причин – в том, что Петр успел придать и самой внешней политике, и обслуживающим ее ведомствам институциональный характер. Созданный им механизм работал уже как бы по инерции – благодаря наличию концептуальных ориентиров и высокопрофессионального кадрового состава.

Первой – скорее логической, чем творческой – задачей было сохранение достигнутого. То, что она не требовала особого напряжения ума, не делало ее проще. Уход Петра дал одним надежду на реванш (Швеция), другим – стимул к ужесточению политики сдерживания России (Турция и более или менее единая в этом вопросе Европа). Охранительная ориентация России предполагала определенный порядок дипломатических приоритетов, которые выстраивались опять-таки не без «подсказки» Петра I. На переднем плане фигурировали отношения с непосредственными соседями – Швецией, Польшей, Турцией. Поддержание их, как минимум, в состоянии статус-кво явилось главной стратегической установкой для всех русских правителей 20–50-х годов XVIII в., независимо от их интеллектуальной способности реализовать ее.

Эта задача диктовала характер отношений и с другими европейскими государствами. Петр I, который после Ништадта перешел к оборонительному образу действий, старался заручиться прежде всего дружбой великих держав для сбережения завоеванного. Такая цель приобретала исключительную актуальность в условиях не только распада антишведской коалиции, но и перегруппировки «балтийских сил» с явной переменой вектора на антироссийское направление. Отсюда интерес Петра к Франции, альянс с которой не состоялся по ряду причин. Но зато осталась идея заключения стратегического, «осевого» союза с каким-либо крупным государством Европы.

Петровские преемники предпочли Австрию, преодолев застарелое предубеждение своего предшественника, испытывавшего к этой державе обиду и недоверие еще со времен Священной лиги. Выбор был логичен, если и не вполне надежен. Австрия виделась естественным союзником против Турции и страной, заинтересованной, как и Россия, в сохранении слабой (хотя и не чересчур) Польши – по причине непосредственного соседства с ней. Заключенный в 1726 г. русско-австрийский союз, длившийся до конца Семилетней войны, обусловливался общим контекстом большой европейской политики и был его органичной частью.

В 1731 г. произошла ранее наметившаяся крупная перестановка международных сил. Вследствие возрождения могущества Франции распалась ставшая «противоестественной» англо-французская «Антанта». Недолгое согласие сменилось растущими антагонизмами, в основном на внеевропейской арене. Опасаясь сильного колониального и торгового конкурента, Англия старается создать коалиционный противовес ему. Это желание полностью соответствовало интересам Австрии, которая нуждалась в союзниках для обеспечения статус-кво в своих владениях и ограждения их от посягательств Франции. К этой цели были направлены договоры Вены с Англией, Испанией, Голландией, Пруссией и Ганновером, гарантировавшие целостность Габсбургской империи. В данную «оборонительную» систему вписывался и альянс с Россией, вошедшей в 1726 г. в число гарантов австрийской безопасности.

Разумеется, у Петербурга были свои причины для заключения союза, никак не связанные с благотворительной заботой о Вене. Интересы России и Австрии совпадали лишь постольку, поскольку обе державы хотели закрепить выгодные для них результаты войн первой четверти XVIII в. – Северной, в одном случае, и войны за испанское наследство, – в другом. Послепетровской России нужно было застраховаться от дипломатической изоляции на случай возникновения крупномасштабного кризиса в странах «восточного барьера» (Швеции, Польше, турецких Балканах). Главное – не остаться в одиночестве перед лицом возможных ревизионистских поползновений неудовлетворенных игроков (Швеция, Польша) и перед лицом вероятного превентивного удара со стороны Турции. Это было особенно важно в условиях отсутствия достойной замены Петру I.

У наследников первого российского императора хватало профессиональных и интеллектуальных способностей для понимания насущной потребности в таком внешнеполитическом курсе. Фактический руководитель постпетровской дипломатии барон Остерман исходил из убеждения, что России и Австрии грозит общая опасность – Франция, поддерживающая на севере Европы Швецию, на юге – Турцию и в центре – Польшу. Поэтому Петербург должен создавать свою «оборонительную» систему на основе русско-австрийского союза, куда следует вовлечь Англию, Пруссию и, желательно, Данию, то есть страны, которых сам порядок вещей заставляет объединиться с противниками Франции.

Париж не пожалел усилий для того, чтобы подобная логика воспринималась в Петербурге как проявление здравомыслия. С начала 30-х гг. XVIII в. французская дипломатия активизирует политику реставрации «восточного барьера» – теперь уже в качестве военно-геополитической системы, направленной не только против Австрии, но и против России. И в Стокгольме, и в Варшаве, и в Константинополе Франция поддерживала, хотя и с разной степенью успеха, антирусские «партии». Более того, предпринимались попытки укрепить – за счет вовлечения Дании – северное звено «восточного барьера».

Петербургу отчасти удалось нейтрализовать эту политику и упрочить свои дипломатические позиции в Европе. Отказав в дальнейшей поддержке Карлу Гольштейн-Готторпскому и признав права Дании на Шлезвиг, императрица Анна Иоанновна обеспечила присоединение Копенгагена к русско-австрийскому союзу (1732). Не менее важным для России было сближение с Англией – державой, способной (как показала Северная война) доставить ей немало хлопот на Балтике. Лондон, всегда имевший свой взгляд на проблему европейского равновесия, полагал, что уравновешивать нужно скорее Францию, жаждущую завоеваний, чем Россию, стремящуюся к удержанию завоеванного. На руку Петербургу пришлось и другое обстоятельство: британское видение международных проблем во многом обусловливалось их коммерческой составляющей, которая в данном случае (интенсивная русско-английская торговля через Балтику) была совершенно очевидна. Но еще более важным представлялось отсутствие реальных сфер столкновения интересов двух государств: Россия не имела и не стремилась иметь заморские владения; восточный вопрос пока не стал предметом острых разногласий между ними, а британская политика по отношению к Европе вступила в период, напоминавший некий цикл изоляционизма. Все это делало Петербург естественным английским союзником против Франции, вынашивавшей, в отличие от России, такие внешнеполитические устремления, которые вызывали враждебность Лондона. Впрочем, Англия, несмотря на ее растущую лояльность к России, не спешила связывать себя союзническими обязательствами, тем более на длительную перспективу. Она крайне дорожила свободой выбора и негласным статусом держателя европейского баланса. Во всяком случае, пока общая ситуация позволяла извлекать выгоду из такой позиции. (Со временем подъем Франции, достигший кульминации при Наполеоне I, совершенно лишит Англию возможности «управлять» Европой с той стороны Ла-Манша, регулируя континентальное равновесие по своему усмотрению.)

Петербург хотел во что бы то ни стало сохранить роль активного субъекта международных отношений для решения своих насущных внешнеполитических задач. Средства к этому черпались не из выдающихся дипломатических талантов петровских наследников, а из заложенной Петром основы военного могущества России. Страна, еще 2–3 десятилетия назад неспособная обойтись без иностранных наемников, сама превратилась в экспортера армейских контингентов. Они – ввиду своей высокой квалификации – пользовались все более возрастающим спросом у ведущих европейских держав – Австрии, Англии, Голландии. Прежде всего именно материальный фактор заставлял считаться с Россией и открывал ей путь и к участию в уже созданных дипломатических комбинациях, и к созданию собственных – оборонительных и наступательных одновременно. В 1732 г. Остерман попытался объединиться с Австрией для войны против Турции. Но Вена отказалась в уверенности, что польское направление взаимной деятельности было в данный момент важнее, чем турецкое. Ее правота вскоре получит подтверждение.

Благодаря очередному внутреннему кризису Польша вышла на первый план европейской политики. В 1733 г. смерть Августа II остро поставила вопрос о его преемнике, сразу ставший международным. Для Петербурга он имел исключительное значение, ибо касался государства, образовывавшего как бы мост между Россией и Европой. Поскольку по этому мосту можно было передвигаться в обе стороны, Россия предпочитала держать его под своим контролем. Он являлся для нее не только выходом в Европу, но и входом в ее собственный дом, которым в свое время воспользовался Карл XII.

Австрия желала активно соучаствовать в надзоре над Польшей, традиционно представлявшей собой в качестве центрального звена «восточного барьера» инструмент антигабсбургской политики Франции. Вене, как и Петербургу, требовался на польском престоле свой человек, который, по крайней мере, не пойдет на поводу у Парижа. В этом же была заинтересована другая соседка Польши – Пруссия, в видах собственной безопасности. Кроме того, она надеялась забрать у поляков западные (немецкие) земли.

Так возник естественный альянс между Россией, Австрией и Пруссией, направленный на поддержание статус-кво в Польше. А это означало следующее: король должен быть их коллективным ставленником и иметь достаточную власть для того, чтобы удержать страну от развала, но недостаточную для того, чтобы возродить великую державу. Польша нужна была этим трем государствам еще и как надежный буфер между ними.

Считалось, что такой цели более всего соответствует кандидатура Августа III (сына Августа II). Франция, понятно, выступила на стороне его оппонента Станислава Лещинского, которого польский сейм избрал королем в надежде иметь в его лице еще большую марионетку, чем Август II. Россия и Австрия отказались признать этот выбор. Австрийские войска применили жест устрашения, войдя в Силезию. А российские войска помогли саксонским занять Варшаву, свергнуть Лещинского и провозгласить королем Августа III, при формальном одобрении нового сейма.

Все эти события произошли до конца 1733 г., и ими заканчивается то, что, строго говоря, можно именовать собственно войной за польское наследство, где Россия быстро достигла своей основной цели. История следующих двух лет войны, продолжавшей носить то же название, уже не имела никакого касательства к Польше, которой Франция фактически пожертвовала ради установления своего господства в западной части Европы. Воспользовавшись тем, что внимание Вены было поглощено польским кризисом, Париж заключил против нее союз с Испанией и Савойей (при нейтралитете Баварии). И тут же последовало нападение на габсбургские владения: французские войска захватили Лотарингию; франко-савойские – Северную Италию; испанские – Сицилию и Неаполь.

Это было почти полной неожиданностью для Австрии, не верившей, что Франция осмелится бросить вызов стране, связанной союзными отношениями с Англией и Голландией на западе Европы и с Россией и Пруссией на востоке. Вена забыла про Польшу и сосредоточилась на войне с антигабсбургской коалицией, надеясь на помощь Лондона, Гааги и Петербурга. Но на ее беду французской дипломатией в то время руководил блистательный комбинатор кардинал Флери. Он умудрился сделать так, что Австрии, находившейся в союзе с четырьмя крупными государствами Европы, пришлось воевать в одиночку. Флери филигранно избежал вмешательства Англии и Голландии, пообещав никоим образом не задеть их интересов. Он отверг призывы ударить по австрийским Нидерландам и втянуть Турцию и Швецию в тяжбу о польском престоле. Ему удалось не допустить крупномасштабного столкновения, грозившего поставить под сомнение его высшую цель: добиться французского преобладания в Западной Европе при минимальных затратах и с минимальным риском. Флери меньше всего хотел превращать войну за польское наследство в войну за наследство австрийское. Его сложный и тонкий замысел (в каком-то смысле напоминавший бисмарковскую методу) предусматривал не просто скорейшее заключение мира с Австрией, но и стратегический, «осевой» альянс с ней с тем, чтобы оторвать ее от России, Англии и Голландии. Флери задумал создать новое «равновесие» в Европе, где место Англии как «держателя баланса» займет Франция, опирающаяся на союз с Австрией, Испанией, Савойей и рядом германских государств – при добрососедских отношениях с Лондоном и Гаагой. Идее «чистого» военного доминирования, характерной для эпохи Людовика XIV, Флери предпочитал гегемонию дипломатическую.

План Флери в принципе строился на верных посылах. Англия, при ее довольно сильных изоляционистских настроениях и внутриполитических трудностях, не горела желанием воевать, пока дело не коснулось ее непосредственных интересов. У Голландии тоже не было ни лишних денег на войну, ни желания воевать ради кого-то. Как гаранты целостности Австрии, они не испытывали угрызений совести, ибо, во-первых, Париж обязался эту целостность не нарушать, а, во-вторых, в польском вопросе Франция заняла пассивную и оборонительную позицию, в отличие от Вены и Петербурга. Австрии была готова помочь Пруссия, но за соответствующие территориальные компенсации в Германии, предоставлять которые Карл VI отказывался. Оставалась Россия, просившая за свою помощь более приемлемую цену (союз против Турции). Однако, прежде чем ее армия двинулась в направлении Рейна, Австрия согласилась на мир с Францией (1735). Предложенные Вене условия вполне ее устроили: потерпев крупное поражение, она избежала адекватных ему потерь (уступки в южной Италии по сути освобождали Австрийскую империю от излишнего геополитического балласта). В обмен на Лотарингию (которая к тому же переходила не прямо к Франции, а лишь к ее ставленнику Станиславу Лещинскому) Париж признавал нерушимость границ Габсбургских владений и Августа III как нового польского короля. Это привело к франко-австрийскому сближению, предвосхитившему «дипломатическую революцию» середины XVIII века. Франция стала «арбитром Европы», умело переиграв других претендентов на эту роль, прежде всего, – Англию. Успех был налицо, хотя достичь его оказалось легче, чем закрепить.

* * *

России нужно было искать ответ на новые международные реалии. Ее усилившееся влияние в Польше не столько решало, сколько создавало проблемы. Ни сама Польша, ни другие звенья «восточного барьера» отнюдь не выпали из поля зрения Франции. Более того, теперь во французской восточной политике антиавстрийская доминанта дополняется антироссийской. Париж последовательно поддерживал реваншистскую партию в Стокгольме, предпринимал недвусмысленные усилия к разрыву австро-русского альянса и всячески способствовал укреплению военной мощи Турции, как противовеса и России, и Австрии. Находясь под угрозой шведского нападения и сама готовясь напасть на турок, Россия нуждалась в прочной системе союзов, которая практически отсутствовала. Англия не возражала против торговых соглашений (наподобие заключенного с Петербургом в 1734 г.), но военно-политических обязательств сторонилась решительно. Пруссия еще не вполне считалась великой державой, а растущий австро-прусский антагонизм в Германии не позволял России дружить сразу с двумя соперниками. Кроме того, распространить сферу возможного русско-прусского сотрудничества на черноморский вопрос, насущный для Петербурга и праздный для Берлина, было совершенно нереально. Все это ставило Россию перед необходимостью продолжать партнерство с Австрией.

На фоне более или менее стабилизировавшейся ситуации на Балтике и в Польше правительство Анны Иоанновны обратило свои взоры на Черное море, доступ к которому по-прежнему закрывали Турция и Крымское ханство. Войну с Портой замышляли давно, но лишь в 1736 г. для нее представились благоприятные обстоятельства. Турки проиграли войну с Ираном (1731–1736) и, как считалось, находились в состоянии внутреннего кризиса после низложения в 1730 г. султана Ахмеда III. Предполагалось обеспечить России выход в Черное море, по возможности, максимально широкий.

Союзником России выступила Австрия, стремившаяся компенсировать свои потери в южной Италии приобретениями на Балканах – в регионе, более пригодном, с геополитической точки зрения, для «округления» Империи. Вена также опасалась, что русским войскам удастся взять под свой контроль устье Дуная и тем самым ущемить австрийские интересы. Объединение с Россией позволяло «справедливо» разделить добычу в случае победы. Вместе с тем имела значение ее репутация, как надежного союзника: в войне за польское наследство Россия оказалась единственной, на кого Вена могла положиться.

Порта приняла вызов безбоязненно. После Прутского похода Петра I она невысоко ставила профессионализм русской армии и поэтому большую часть своих сил бросила на австрийский фронт. Это заблуждение обошлось ей дорого. Русские войска под командованием фельдмаршала Миниха разбили османов в Крыму, под Очаковом и в Молдавии, после чего перед ними открылась дорога на юг, до самого Константинополя.

Однако исход войны был предрешен не успехами России, а сокрушительным поражением Австрии, которая не выдержала напора турецкой армии, реформированной с помощью французских специалистов. Вена попала в отчаянное положение не только оттого, что турки осадили Белград и грозили вторгнуться в собственно австрийские пределы, но и потому, что русские заняли пол-Молдавии и продвигались к Дунаю. Жаждая мира, она с благодарностью приняла предложение Франции о посредничестве.

У кардинала Флери были свои стимулы к миротворчеству. Он хотел убить сразу нескольких зайцев: предстать другом и спасителем Австрии; расстроить ее альянс с Петербургом, убедив Вену, что дружба с Парижем даст ей гораздо больше; укрепить Турцию для сдерживания России и Австрии, возместив таким образом ослабление французского влияния в Польше.

Петербург не решился отвергнуть инициативу Флери. Воевать без Австрии, оттягивавшей на себя значительную часть турецких сил, было бы намного сложнее. Но главная причина заключалась в тревожной ситуации, складывавшейся на севере, где признаки агрессивной активизации подавала Швеция. Приход к власти в Стокгольме реваншистской партии и заключение шведско-французского союза (1738) делали войну против России вопросом времени.

В сентябре 1739 г. Австрия и Россия, с одной стороны, и Турция, с другой, – подписали белградский мир, условия которого были фактически продиктованы Парижем. «Дружеское» посредничество Флери обернулось для Вены потерей большей части территорий, завоеванных ею у Турции в 1718 г.: западной Валахии и северной Сербии (с Белградом, пусть и демилитаризованным). Австрия сохранила Славонию и Банат.

Но если уступки Австрии во многом оправдывались ее военными неудачами, то утрата Россией результатов ее побед объяснялась общей, неблагоприятной для нее дипломатической конъюнктурой, которая в значительной степени возникла по вине Франции и из которой она выжала максимально возможное. Петербургу пришлось вернуть все захваченные земли, кроме Азова и Запорожья. Причерноморье оставалось в турецких руках. Северо-восточное побережье Азовского моря (включая Азов) объявлялось демилитаризованной зоной, а Центральный Кавказ – нейтральной. Новая русско-турецкая граница носила такой же неустойчивый характер, как и старая, сохраняясь в качестве источника постоянных стычек и взаимных набегов крымских татар и казаков. Хотя пределы России несколько расширились на юг, решение черноморской проблемы не состоялось. Потесненная другими внешнеполитическими вопросами, она тем не менее не была снята с повестки дня. Вернуться к ней предстояло через тридцать лет Екатерине II.

Такую передышку Порте по сути подарила Франция, благодарность к которой испытывала и Австрия, правда, имея к этому меньше оснований. Именно Франция без единого выстрела вышла подлинным победителем из этой войны. Париж, преследуя исключительно эгоистические цели, умудрился вызвать к себе чувство признательности и у Вены, и у Константинополя. И даже Петербург, чьи победы Флери щедро пожертвовал своим политическим планам, почти не рассердился. Франция заставила поверить в свое благорасположение и Австрию, и Турцию, в результате чего она заметно упрочила свои позиции в обоих государствах. Правда, ей не удалось расторгнуть русско-австрийский союз. Но эту неудачу она решила компенсировать вовлечением России в орбиту французской гегемонистской политики. И в известном смысле преуспела, во всяком случае, так казалось в первые годы правления императрицы Елизаветы Петровны (1741–1761), пришедшей к власти не без помощи Франции и какое-то время привечавшей посла этой страны Шетарди больше, чем собственных сановников.

Все это не помешало Парижскому кабинету подтолкнуть Швецию к войне против России (1741–1743). В свою очередь и дружба Елизаветы с Шетарди отнюдь не сделала императрицу более восприимчивой к настойчивым призывам посла пойти на пересмотр Ништадтского договора в пользу шведов. Не принесли успеха и попытки Франции открыть против России «второй фронт» на юге, спровоцировав нападение Турции. После ряда военных поражений, вызвавших в Швеции социально-политические смуты, Стокгольм был вынужден заключить мир в Або (1743), по которому часть Финляндии на северном побережье Финского залива переходила к России. Это означало, что русско-шведская граница отодвигалась на запад и Петербург становился менее уязвимым. А также то, что политика укрепления «восточного барьера» не принесла Парижу желаемого результата. Быть может, под впечатлением этой неудачи французская дипломатия выступила с идеей объединения Франции с Россией против Австрии. Но из этого тоже ничего не вышло, отчасти потому, что Шетарди был выслан из Петербурга в наказание за свои интриги и чрезмерное вмешательство во внутренние дела чужой страны.

Французское влияние при русском дворе в начале 40-х годов, связанное во многом с незаурядной личностью Шетарди, являлось скорее броским, чем эффективным. Шутки, любезности и открытое покровительство послу со стороны Елизаветы говорили лишь о том, что ей было интересно с ним. Похоже, француз, как никто другой, служил императрице изысканным предметом развлечения и источником полезных знаний. Но, когда дело доходило до серьезных вещей (как, например, вопрос об уступках шведам), Елизавета действовала по-своему и упрямо. Если она и испытывала к французской и шведской дипломатии благодарность за содействие перевороту 1741 года, то предпочитала выражать ее в любой (чаще всего денежной) форме, только не в политической. И даже причастность к заговору против нее австрийского посла в России не помогла Парижу склонить императрицу к заключению русско-французского союза против Австрии. Как ни важны были личные отношения Елизаветы с представителями иностранных государств, в конце концов важнее оказалась ее способность подняться выше них – на уровень широкого, концептуального видения национальных интересов. А эти интересы предписывали в 40-е годы такую стратегическую линию, которая обеспечила бы надежную защиту западных и южных границ России.

Оборонительный акцент во внешней политике Елизаветы вовсе не означал пассивности. Политика упреждения ближайших и отдаленных угроз требовала деятельного дипломатического и при необходимости военного участия в международной жизни. Самоустранение было чревато утратой статуса великой державы и изоляцией, лишавшей возможности следить за поведением европейских государств и препятствовать образованию коалиций против России. Однако проблема состояла в том, как выбрать наиболее эффективную систему для российской внешней политики. И тут Елизавете приходилось прислушиваться к мнению окружавших ее профессионалов, среди которых выделялся канцлер А.П.Бестужев-Рюмин.

Бестужев-Рюмин видел естественных союзников России в Англии, Австрии, Голландии и Саксонии, а естественных соперников – в Пруссии и Франции. Проникнутая доктринерским духом времени, но не лишенная здравой логики, эта схема была во многом основана на учете преходящих реалий. Ей недоставало гибкости, необходимой для приспособления к изменчивой международной конъюнктуре. «Естественность» одних стран в качестве друзей, а других – в качестве врагов всегда носит относительный характер и зависит от конкретных обстоятельств. Система Бестужева-Рюмина не привела российскую дипломатию ни к впечатляющим победам, ни к очевидным провалам. Можно считать, что в основном она соответствовала консервативно-охранительной ориентации внешней политики Петербурга в 40-е годы.

Поскольку теории не совпадают с жизнью, канцлер был вынужден вносить коррективы в свою доктрину, к чему побуждало самое крупное европейское событие второй четверти XVIII в. – война за австрийское наследство (1740–1748). Ее общая причина – обострение антагонизмов между Австрией и давними претендентами на габсбургские земли, Францией и Испанией, к которым добавился новый соискатель – только что пришедший к власти прусский король Фридрих II. Линию противостояния в этом конфликте обусловили также англо-французские колониальные противоречия (Америка, Индия, контроль над морями), что делало логичным союз Лондона с Веной. На стороне последней выступила и Голландия. На разных этапах войны вовлеченными в нее оказались почти все европейские государства.

Все началось со смерти Карла VI в 1740 г., когда встал вопрос о судьбе австрийского престола и владений. Так называемая Прагматическая санкция (1713) предусматривала переход власти к дочери императора Марии Терезии и сохранение целостности имперских владений. Однако Фридрих II – один из гарантов соблюдения этого документа – не питал к нему никакого почтения. Он захватил австрийскую Силезию и тем самым подал и другим «гарантам» пример отношения к собственным обязательствам.

Борьба за дележ габсбургского наследства не касалась непосредственных интересов России и шла далеко от ее границ, что позволяло наблюдать за развитием ситуации извне. Поначалу Петербург предпочел именно такую позицию. Впрочем, иного выбора и не было, пока шла война со Швецией. Вольно или невольно пришлось отступить от концепции Бестужева-Рюмина в сторону доктрины балансирования между враждующими лагерями. Еще более заметным отходом от теории «естественных союзников» было заключение в 1743 г. русско-прусского оборонительного договора. И хотя, судя по всему, это случилось вопреки воле канцлера, он не особенно сопротивлялся, вероятно, понимая, что в такой тактике есть и рациональное зерно. Из нагромождения интриг, заполонивших елизаветинский двор, трудно вынести ясное суждение о мотивах, которые скрывались за тем или иным внешнеполитическим решением. Относительно заключения «противоестественного» (с точки зрения Бестужева-Рюмина) соглашения с Фридрихом II можно сделать лишь предположение. Не исключено, что в 1743 г. Пруссия еще не стала в глазах Петербурга опасным соперником и реальной угрозой, поэтому он не возражал против определенного усиления этого государства за счет Австрии. Однако если считать, что Пруссия уже воспринималась как могущественная держава, то и в этом случае лучше было бы с ней не ссориться. Нужно отдать должное и Фридриху II, который действовал очень изобретательно, чтобы не допустить нападения России на Пруссию.

Многое зависело от того, кто победит в борьбе за влияние на Елизавету Петровну, менявшую свои предпочтения в пользу то одной, то другой придворной группировки – порой по соображениям, не связанным с государственной пользой. Усердие, с которым французская и прусская дипломатия добивалась отставки Бестужева-Рюмина, говорит о том, что его взгляды находили все большую поддержку у императрицы. С 1744 г. политика Петербурга принимает антипрусское направление, чему поспособствовал сам Фридрих II, объявив войну Саксонии, подписавшей незадолго до этого оборонительный договор с Россией. Но оказать военную помощь «естественному союзнику» Августу III Елизавета не успела. Блестящий полководец и политик Фридрих II взял за правило заключать мир со своими жертвами прежде, чем кто-то мог встать на их защиту. Его преимущество над многими завоевателями заключалось в умении четко ограничить себя реальной целью, пожертвовав всеми другими соблазнами. Когда стало ясно, что Фридрих II претендует лишь на Силезию и уже «официально» получил ее, эта австрийская утрата показалась Петербургу не стоящей того, чтобы проливать за нее русскую кровь.

Вместе с тем это был сигнал к осознанию той роли, которую стала играть Пруссия в Европе. Необходимость создать ей противовес уже не выглядела надуманной, почему Бестужев-Рюмин и получил возможность заняться претворением своей доктрины в жизнь. В 1746 г. Россия заключила с Австрией оборонительный союз (на 25 лет), предусматривавший совместные действия против Пруссии и Турции. Через год было подписано соглашение с Англией о предоставлении 30 тысяч русских войск для защиты Голландии и Ганновера против Франции. Еще 60 тысяч стояли в Прибалтике, чтобы прийти на помощь Саксонии в случае нового нападения Пруссии. Но Фридрих II, добившись своего, отказался от агрессивного поведения и тем самым вывел себя из-под удара.

Фактическое вступление России в войну склонило Францию, оставшуюся без прусского союзника, к примирению со своими противниками. Аахенский мир (1748) принес полное удовлетворение, пожалуй, только Фридриху II, и именно здесь таились семена будущих конфликтов. Австрия теперь думала о реванше, другие державы – о том, как сыграть на ее настроениях, а прусский король хотел найти спасение от «кошмара коалиций».

Таким образом, на заключительном этапе войны во внешней политике России утвердилась «бестужевская система». Но это случилось не потому, что она была единственно возможным способом отстоять национальные интересы (затронутые, кстати, в весьма относительной степени), а потому, что в придворных склоках победил канцлер и в качестве приза ему досталось право реализовать свое видение этих самых «интересов».

Нелегко подвести итог приобретениям и потерям России во второй половине 40-х гг. Ее главным выигрышем явилось сохранение статуса великой державы. Но открытым для дискуссии остается вопрос – насколько эффективно она воспользовалась данным статусом. Вызванный понятными причинами открытый разрыв с Францией (длившийся 8 лет) едва ли можно причислить к выдающимся достижениям российской дипломатии. Нельзя отнести к этой категории и отозвание в 1750 г. русского посла из Берлина. С точки зрения долгосрочной дипломатической стратегии, небезукоризненным представляется демонстративное объединение России с одной группой государств против другой, лишавшее свободы выбора как в настоящем, так и в будущем. Тем более в условиях, когда остальные европейские кабинеты такую свободу для себя оставили. 50-е годы показали это со всей очевидностью.

* * *

Если война за австрийское наследство придавала бестужевской доктрине определенный смысл, то наступивший затем мир ставил перед Петербургом вопрос, что с ней делать в новой ситуации, как применить ее с пользой для страны? Ответ канцлера был прежним – укреплять союз с Австрией и Англией против Пруссии и Франции, союз, который объективно годился скорее для решения чужих проблем, чем собственно российских, ибо он предполагал получение услуг от России, а не предоставление ей таковых. Упрямая приверженность Бестужева-Рюмина своей системе отчасти объясняется ненавистью Елизаветы (разделяемой им) к Фридриху II, позволявшему себе нелестные комментарии по поводу ее умственных способностей и сомнительных добродетелей. Сказывалась также недостаточная информированность о закулисных тонкостях европейской политики и подлинных намерениях противников и союзников.

Канцлер недооценил или просто не хотел замечать общего спада напряженности в Европе в конце 40-х – первой половине 50-х гг. Он слишком верил в непримиримость международных противоречий и рассматривал их как постоянную величину. Между тем явно наступил цикл относительного спокойствия, вызванный стремлением к миру уставших от войны держав, даже тех, кто не был доволен ее итогами, не говоря уже об удовлетворенных. В европейской политике Франции стало гораздо меньше агрессивной целенаправленности, характерной для 30–40-х гг. XVIII в. Система союзов, в центре которой находился Париж, ослабла. А у короля Людовика XV желания возрождать ее не замечалось. Главный партнер Фридрих II был ненадежен: решив свои проблемы, он фактически отказывался от выполнения союзнического долга, в чем Франция убеждалась не раз. Альянс (так называемый Фамильный пакт) с Испанией представлялся более прочным, но он имел ограниченную сферу применения (Италия) и к концу 40-х гг. исчерпал себя. Оставался «восточный барьер», к которому, однако, Людовик XV не проявлял особого интереса (что, по мнению ряда историков, было ошибкой, учитывая растущее сближение России с Австрией и Англией). Одним словом, ни объективные условия, ни личные настроения не располагали французского короля к воинственности.

То же – и с Фридрихом II. После 1748 г. все его планы и вся его энергия сосредоточились на внутренних реформах, связанных в том числе и с освоением новоприобретенной Силезии. Уже одно это обстоятельство заставляло прусского короля избегать риска войны. Также его сдерживало понимание того факта, что «лоскутная» Пруссия уязвима для удара и ей нужен верный союзник, которым Франция никогда не была. Вместе с тем заинтересованность Фридриха II в мире вовсе не являлась гарантией его. Прусского короля крайне беспокоил формировавшийся русско-австро-английский союз и усиливавшаяся враждебность императрицы Елизаветы. Предпочитая всегда быть готовым к войне, он не жалел средств на армию, независимо от возлагаемых на нее задач – оборонительных или наступательных. Фридрих II не отказывался от намерения округлить свои территории за счет Мекленбурга, Саксонии, западных немецких земель в случае возникновения благоприятной ситуации (как в 1740 г.). Однако больше он думал о защите существующих границ государства. Его позиция носила скорее выжидательный характер.

Не спешила нарушить мир и австрийская королева Мария Терезия, также занятая внутренними преобразованиями во имя укрепления империи. В ее окружении не было недостатка в реваншистских настроениях. Она и сама не расставалась с мыслью вернуть Силезию. Однако для этого требовалось время, чтобы подготовиться и в военном, и в дипломатическом плане, воздерживаясь от провоцирования неурочного столкновения.

В принципе не хотела большой войны в Европе и Англия, у которой хватало заокеанских проблем, связанных, в основном, с ужесточавшимся колониальным соперничеством с Францией. Но ее миролюбие ограничивалось решимостью отстаивать свои жизненно важные интересы на континенте, каковыми являлись Ганновер и австрийские Нидерланды. Поскольку им угрожали – соответственно – Пруссия и Франция, постольку эти страны и фигурировали в качестве «естественных» врагов англичан. И по той же причине Австрия и Россия рассматривались как «естественные» союзники. Тем не менее пока экспансионизм Парижа и Берлина не получил конкретные подтверждения, Лондон не собирался форсировать раскол Европы на группировки и вел себя выжидающе, как всегда дорожа свободой маневра и уклоняясь от жестких обязательств.

Подготовка войны в Европе не входила и в планы Петербурга, тем более, что все ее сценарии, как они мыслились в тот период, предусматривали использование России для обеспечения реальной выгоды другим державам. Ее же собственная «историческая» цель – доступ к Черному морю – не имела никаких шансов удостоиться вниманием. При таких обстоятельствах «система» Бестужева-Рюмина принимала черты скорее умозрительного постулата, чем творческой концепции. Она сковывала Россию, априорно обрекая ее на роль «честного» партнера и ведомого субъекта международных отношений именно тогда, когда ей совсем не помешали бы прагматизм и импровизация. Весьма парадоксально: страны, глубоко вовлеченные в борьбу за господство в Центральной и Западной Европе, умудрились сохранить за собой свободу дипломатического выбора, а Россия, располагавшая этой свободой ввиду географического положения и отсутствия «материальной» заинтересованности, добровольно от нее отказалась в угоду доктринерской схеме.

Яркий пример гибкого подхода к своим национальным интересам подала Австрия, точнее – австрийский канцлер Кауниц. Не страдая избытком воображения и склонный к кабинетному типу мышления, он, по крайней мере, четко представлял себе фундаментальные задачи своей страны и средства их разрешения – не важно, были ли они верными или ложными. Хотя Кауница, как и Бестужева-Рюмина, отличала типичная для XVIII века приверженность доктринам, он проявлял куда больше оппортунизма по сравнению со своим русским коллегой. Итоги войны, в которой Австрия потеряла Силезию, заставили Кауница пересмотреть прежнюю внешнеполитическую концепцию Вены. Он пришел к выводу, что самым грозным и непримиримым врагом Австрии стал Фридрих II. Одновременное противостояние с Пруссией и Францией стране явно не по плечу во многом из-за того, что традиционное партнерство с Англией оказалось неэффективным. Кауниц считал необходимым подчинить всю внешнюю политику борьбе за возвращение Силезии: нужно примириться с Парижем, укрепить союз с Петербургом и избежать разрыва с Лондоном. Мария Терезия, разделяя взгляды канцлера, предпочитала не торопить события и выиграть время для основательной подготовки следующей войны. Было много и других препятствий к осуществлению этого плана. Французская правящая элита не могла в одночасье избавиться от вековой неприязни к Габсбургам. Сам Людовик XV хорошо понимал, ради чего предлагается ему австрийская дружба, точнее – против кого. Таскать из огня каштаны для Вены ему не хотелось, а других стимулов к франко-прусской войне король не видел. Поэтому первое прощупывание почвы для сближения, предпринятое Кауницем в 1750 г., закончилось ничем. Канцлер, похоже, примирился с провалом своего замысла или отложил его на неопределенное время.

Через пять лет это время наступило, благодаря не столько изменению европейской ситуации, сколько резко накалившейся обстановке в Америке, где Англия и Франция подошли к грани столкновения. Это неожиданно создало важную предпосылку для реализации идеи Кауница. Канцлеру невольно помог Лондон, активизировавший попытки объединиться с Веной и Петербургом против Парижа и Берлина. Австрию поставили перед выбором – либо идти в фарватере британской политики, либо проводить свою собственную. Кауниц решил перехватить инициативу, чтобы сформировать в Европе максимально благоприятную для Австрии расстановку сил. Как свидетельствовал опыт прошлой войны, назначение австро-английского союза виделось его участникам по-разному: Вена акцентировала его антипрусскую направленность, а Лондон – антифранцузскую. Каждая сторона стремилась использовать другую в своих интересах. К 1755 г. расхождение усугубилось, что делало продолжение такого сотрудничества в глазах Кауница невыгодным. Проблемой номер один для Австрии канцлер считал не Францию, поглощенную колониальными делами, а Пруссию, захватившую Силезию и мечтавшую о новых приобретениях.

Исходя из этого, Кауниц предпринимает еще одну попытку примирения с Парижем. На сей раз – успешную. Людовик XV, как никогда нуждавшийся в европейском мире, ответил на австрийскую инициативу благосклонно. Тем самым он рассчитывал оградить себя от нападения Австрии и дать понять Англии, что с организацией антифранцузской коалиции у нее ничего не выйдет. Переориентацией на Вену король фактически хотел предотвратить войну в Европе. Имел значение и личный момент: Людовик XV восхищался Марией Терезией и не любил Фридриха II. Однако он старался избежать такой ситуации, когда ему пришлось бы воевать на одной стороне против другой. В то же время Кауницу именно это и нужно было, хотя следует отдать дань его искусству действовать осторожно, чтобы не спугнуть Париж своими подлинными намерениями.

Англия истолковала примирение Франции с Австрией как часть военного плана, согласно которому французы занимают австрийские Нидерланды (Вена прямо заявила, что оборона их – это проблема англичан и голландцев), а Пруссия атакует Ганновер. Подобный план выглядел вполне логичным на фоне неминуемо приближавшегося англо-французского столкновения в Америке. Но именно чрезмерное доверие к логике и подвело Лондон. Под влиянием панического настроения он начал торопливо сколачивать коалицию против Франции. Впрочем, реакция англичан была естественной, даже если ее спровоцировали ошибочные расчеты. Можно понять их страх перед лицом столь фундаментальной перемены на шахматной доске европейской политики: Франция лишает Лондон одного из главных его союзников на континенте и при этом не собирается ссориться с Пруссией. Разве не порождает это неотразимый соблазн для Парижа открыть против Англии «второй фронт» в Европе, который вполне может стать и «первым»?

На данном этапе решающим моментом практически для всех великих держав становилась позиция России. Поначалу казалось, что «бестужевская система» гарантирует Англии помощь русских войск, и по этому поводу даже была достигнута предварительная договоренность об их субсидировании (сентябрь 1755 г.). Вскоре, однако, выявились расхождения в трактовке целей англо-русского «союза». Петербург видел в нем наступательное орудие против Пруссии; Лондон – оборонительное средство не только против пруссаков, но и французов. Самой неприятной неожиданностью для России оказались одновременные англо-прусские консультации, направленные на заключение оборонительного альянса. В свете этого открывался подлинный смысл переговоров о субсидиях – запугать Фридриха II перспективой войны с Россией (чего он боялся больше всего) и принудить его к сотрудничеству с Англией, Австрией и Россией против Франции.

Прусский король, на первый взгляд, отреагировал так, как и ожидали в Лондоне. Он не доверял Парижу, опасаясь быть втянутым в борьбу за французские интересы, в условиях реальной угрозы подвергнуться удару со стороны австрийской и особенно русской армии. Англия предлагала конкретную сделку: она выходит из антипрусской коалиции, а Берлин взамен гарантирует ей безопасность Ганновера. Фридрих II ответил согласием в уверенности, что иначе он остался бы в изоляции. Согласно Вестминстерской конвенции (16 января 1756 г.), стороны договорились не нападать друг на друга, что по сути обязывало Пруссию не трогать Ганновер, а Англию – прекратить финансирование русских войск, чтобы удержать их от войны против Пруссии. Вместе с тем Фридрих II, не желая испортить отношения с Францией, отказался поручиться за неприкосновенность южных Нидерландов и тем самым как бы оставил за Людовиком XV право захватить их. В свою очередь, и Лондонский кабинет тщательно уклонялся от любых формулировок, которые могли бы содержать антигабсбургский подтекст. Скорее всего державы – по крайней мере Англия – подписали Вестминстерскую конвенцию из желания сохранить мир в Европе путем предотвращения нападения Австрии и России на Пруссию, а Пруссии – на Ганновер.

Последствия оказались совсем иными. Людовик XV, возмущенный действиями Фридриха II, разорвал союз с Пруссией (февраль 1756 г.) и заключил его с Австрией (май 1756 г.). Париж и Вена обещали друг другу военную помощь в случае нападения третьей стороны. Эти события вошли в историю под названием «дипломатическая революция». Прекращение традиционной австро-французской вражды изменило европейскую международную систему. Такое изменение явилось результатом целой цепи осознанных или импульсивных политических решений. Часть политиков не ожидала подобного поворота событий. Другая готовила «дипломатическую революцию» преднамеренно, но с разными целями. Кауниц методично создавал предпосылки для осуществления реванша над Пруссией при максимально благоприятной для Австрии международной обстановке. А Людовик XV верил, что сближением с Веной он обеспечил мир в Европе и теперь может, не оглядываясь на свои тылы, воевать с англичанами в Америке. При всем негодовании французского короля по поводу Фридриха II война с Пруссией не входила в его планы. В свою очередь, и Англия заключала союз с Берлином для того, чтобы обезопасить себя, а не для того, чтобы спровоцировать общеевропейское столкновение.

Россия также не жаждала войны, однако Вестминстерская конвенция взбесила Елизавету Петровну, увидевшую в ней предательство Англии и зловещий замысел Пруссии. Императрица нашла нужным существенно скорректировать «бестужевскую систему», отказавшись от дружбы с Лондоном в пользу сотрудничества с Парижем, коль скоро тот примирился с Веной. Неизменными остались приязнь к Австрии и ненависть к Фридриху II, во многом обусловленная личными чувствами Елизаветы. Сыграло роль и убеждение (точнее предубеждение) в том, что Пруссия нарушила баланс сил в Европе и ее следует остановить. И совсем уж догматический характер имела идея-фикс, согласно которой русско-австрийские интересы настолько же совпадали, насколько расходились русско-прусские. Все это лишало российскую политику самостоятельности, делало ее заложницей чужих решений. Петербург не нашел ничего лучшего, чем отреагировать на «дипломатическую революцию» мобилизацией огромной армии (330 тыс. человек) на западных границах России. Предполагалось разгромить Фридриха II, вернуть Силезию Австрии, Восточную Пруссию Польше, а себе взять Курляндию. В конечном счете это означало бы, что Вена избавлялась от единственного реального противовеса в германском мире и получала там полную свободу. Даже Кауниц не ожидал такой прыти и был вынужден попросить Петербург повременить. Предпочитая более тонкую игру, лукавый канцлер терпеливо ждал и именно этим провоцировал Фридриха II нарушить мир первым, с тем чтобы сработал механизм австро-французского оборонительного союза. Его тактика полностью себя оправдала. Прусский король, обложенный со всех сторон и абсолютно уверенный в неизбежности нападений австрийских и русских войск, решил нанести упреждающий удар. В августе 1756 г. он захватил Саксонию. Началась Семилетняя война. Для Фридриха II – война за выживание.

Таким образом, как это уже случалось и еще случится в истории, международные оборонительные соглашения, в принципе направленные на сохранение мира, обернулись наступательными альянсами, приведшими к обратному результату.

Война шла с переменным успехом. Долгое время союзникам не удавалось реализовать свое материальное превосходство над Пруссией из-за отсутствия единства, имевшего следствием плохую военно-оперативную координацию. Австрия думала только о том, чтобы вернуть Силезию. Франция, считая заокеанскую войну с Англией более важной для себя, действовала на европейском театре с явной неохотой, в надежде на быстрое поражение Фридриха II. Присоединившаяся к антипрусской коалиции Швеция производила какие-то беспорядочные маневры в западной Померании.

Для Елизаветы Петровны вопрос о том, как сокрушить и унизить прусского короля, стал неким наваждением. Порой казалось, что это ее интересует гораздо больше, чем территориальные приобретения. С течением времени мотив личной ненависти возобладал над холодным расчетом окончательно.

Между союзниками не было доверия. Россия и Франция не испытывали восторга от их невольного союза, хотя и весьма опосредованного. Петербург не мог простить Парижу его антирусскую политику в Восточной Европе, а Париж, в свою очередь, не собирался делать Петербургу какие-либо послабления. Вена, подозревая Россию в желании захватить Восточную Пруссию, с удовольствием обошлась бы без ее помощи, если бы только могла. Вместе с тем между Россией и Англией, находившимися по разные стороны барьера, состояние войны официально так и не было объявлено. Коалиционный парадокс состоял в том, что формальный противник (Лондон) давал Петербургу куда меньше оснований для нелюбви, чем формальный союзник (Париж). Если добавить к этому, что его ориентация на Австрию против Пруссии возникла задолго до 1756 г., то окажется, что влияние «дипломатической революции» на Россию было весьма относительным.

Противостояние в Семилетней войне не носило жесткого «блокового» характера. «Непримиримыми» были лишь противоречия между Австрией и Пруссией. Между другими воюющими сторонами не существовало столь неизбежных поводов для столкновения. Они, по тем или иным причинам, позволили вовлечь себя в конфликт, главный предмет которого – Силезия – их, по большому счету, не касался. Развитие внешнеполитических теорий и дипломатических «технологий», зачастую принимавших черты самодовлеющего феномена, вели к формированию переусложненного механизма международно-правовых обязательств, беря на себя которые, государства не всегда верно просчитывали последствия. Превращаясь в заложников коалиций, правители лишались широкого пространства для маневра. Правда, каждый из них сопротивлялся этим ограничениям в меру объективных возможностей и личного таланта.

Другой причиной затянувшейся войны, помимо внутрикоалиционных разногласий, был сам Фридрих II – полководец с виртуозным умением создавать позиционное преимущество в нужное время и в нужном месте, а также использовать малейшие стратегические ошибки неприятеля. А этих ошибок хватало. Австрия, спровоцировавшая войну с реваншистскими целями, почему-то избрала ярко выраженную оборонительную систему. Видимо, испытывая страх перед прусской армией, австрийские генералы избегали генерального сражения. Они надеялись измотать Фридриха II, ограниченного в ресурсах и поэтому стремившегося к блицкригу. Настрой Франции был не слишком «коалиционным». Она воевала скорее против Ганновера и Англии, чем против Пруссии, к которой не имела никаких территориальных претензий. Самую страшную опасность для прусского короля (по его собственным словам) представляла русская армия. Однако, прежде чем она смогла бы реально угрожать жизненно важным центрам Пруссии, ей нужно было преодолеть с боями солидное расстояние. До этого времени Фридрих II надеялся расправиться с менее грозными противниками.

И не без основания. В 1757–1758 гг. Фридрих II одержал ряд впечатляющих побед над австрийцами и французами. После этого Париж, рассчитывавший на быстрое поражение Пруссии, потерял интерес к европейскому театру войны и начал искать сепаратного мира, чтобы все силы бросить на борьбу с Англией за господство на американском континенте. Вене оставалось уповать лишь на помощь России. Елизавета Петровна, так и не избавившаяся от полуманиакального пруссофобства, бесповоротно решила довести войну до полного разгрома и фактического уничтожения Пруссии как великой державы. О том, кто выиграет от этого больше, а кто меньше, она, похоже, не очень задумывалась. Опасения Фридриха II подтвердились. Его войска, защищавшие восточное направление, вынуждены были отступать под русским натиском. И хотя ему даже в такой ситуации удалось провести две блестящие тактические операции против австрийцев, в целом положение Пруссии становилось отчаянным. Сказывалось неравенство военных, экономических и демографических потенциалов противоборствующих сторон. Страна стремительно приближалась к грани истощения. Военный гений Фридриха II и высочайшие профессиональные качества и моральный дух его армии могли лишь отсрочить неминуемый крах. Сомнений в этом почти не осталось, когда русские войска, одержав ряд крупных побед (самые важные из них – под Гросс-Егерсдорфом в 1757 г. и под Кунесдорфом в 1761 г.), вступили в столицу Пруссии Берлин.

Однако от капитуляции спасла Фридриха II смерть Елизаветы Петровны в конце 1761 г. Новый император Петр III – фанатичный поклонник прусского короля – заключил мир и союз с Пруссией (май 1762 г.), развалив тем самым коалицию и предопределив завершение Семилетней войны в Европе по весьма неожиданному сценарию. Фридрих II сохранил за собой Силезию (Губертсбургский мир, февраль 1763 г.) и получил назад все свои территории, занятые русской армией. Россия, решившая исход войны ценой больших людских и финансовых потерь, ничем себя не вознаградила. В этом смысле она воевала за чужие интересы. Ирония истории заключалась в том, что Петербург после стольких усилий, положенных на достижение одной цели (ослабление Пруссии), добился другой – прямо противоположной. С точки зрения текущего момента и строгой логики, это были совершенно нерациональные расходы. Если же смотреть шире, в том числе с учетом исторической перспективы, то тут все сложнее. Впервые после Петра I Россия не просто участвовала в большой европейской войне, а фактически поставила под свой контроль всю ситуацию в Центральной Европе и в конечном итоге, благодаря кончине Елизаветы Петровны, разрешила ее не самым худшим образом. Петербург в лице Петра III не допустил уничтожения Пруссии и тем самым кардинального нарушения равновесия сил в пользу Австрии. Благоразумным шагом представляется отказ от захвата Курляндии и Восточной Пруссии, который привел бы к обострению отношений с Австрией, Польшей, самой Пруссией (если бы от нее еще что-то осталось), не говоря уж об Англии и Франции. Оборона новоприобретенных территорий стала бы большой обузой для России и ограничила бы свободу действий в черноморском вопросе.

Таким образом, итоги Семилетней войны для Петербурга были неоднозначны: в одном случае негативное компенсировалась позитивным, в другом – позитивное обесценивалось негативным. Теперь все зависело от того, кто и как распорядится этим непростым внешнеполитическим балансом.

Что до Европы в целом, то для нее главным результатом войны по сути явилось отсутствие результата. Оказалось, что девять государств (помимо Австрии, Пруссии, России, Франции, Англии, еще и Швеция, Ганновер, Саксония и Испания) сражались семь лет лишь ради того, чтобы Фридрих II оставил в своих руках Силезию, то есть – ради статус-кво, сохранить которое можно было гораздо более дешевым способом.

Война принесла ощутимые изменения за пределами континента, где Англия, победив Францию, стала почти полной хозяйкой в заокеанских колониях и ведущей «империалистической» державой мира (Парижский договор, февраль 1763 г.). Эта победа предвещала наступление новой эпохи в международных отношениях, одна из характерных черт которой – сплетение европейских и колониальных проблем – обернется роковыми последствиями.

* * *

Итак, с 1725 по 1762 гг. Россия в основном сохранила внешнеполитическое наследство Петра I, хотя ничего особенного не приобрела. От международных дел ее в течение почти 20 лет отвлекали сложные перипетии внутренней жизни, а когда положение стабилизировалось, она вновь дала Европе почувствовать свое полноценное присутствие. Петербург когда более, когда менее умело использовал европейскую расстановку сил, определявшуюся франко-австрийским соперничеством на континенте и франко-английским – в колониальном мире. До поры до времени все союзные комбинации в Европе строились как бы по обе стороны этих крупных «разломов». Франция в борьбе против Австрии опиралась на «восточный барьер» (Швеция, Польша, Турция), а также Пруссию, Баварию, Саксонию, Сардинию, Неаполь и Испанию. Австрия в борьбе против Франции рассчитывала на Англию, Голландию и Россию. Англия готова была противостоять тому, в чем она видела угрозу установления французской гегемонии в Европе и за ее пределами, с помощью кого угодно. Британский изоляционизм кончался там, где дело касалось, во-первых, безопасности старых британских колоний и приобретения новых, во-вторых, – равновесия сил на континенте. В ситуации, когда основные антагонистские силы – Франция, Англия и Австрия – стремились привлечь на свою сторону выгодных союзников, последние имели, в каком-то смысле, больше свободы выбора, свободы продавать свои услуги подороже. Европейская международная система отнюдь не отличалась устойчивостью и предсказуемостью. Все в ней было подвижно, включая отношения между, казалось бы, заклятыми врагами. При таких обстоятельствах ни одна страна не хотела обременять себя жесткими, долгосрочными обязательствами. Желание больше взять, чем дать, всегда было характерно для межгосударственной политики.

Россия тоже старалась оставить себе простор для маневра и (ввиду ее постоянно растущей силы) возможность радикально склонить чашу весов в сторону той или иной военно-политической группировки. Она играла на противоречиях своих соперников не ради самой игры (хотя игровой элемент присутствует в любой политике), а ради собственных интересов. Уровень и адекватность осознания этих интересов зависели от людей у власти. От них же во многом зависело, насколько конечные цели России будут ограничивать свободу ее действий и как много придется за них платить.

До середины XVIII в. Россия была вынуждена противодействовать Франции не по «органичным» причинам, а скорее по «техническим» – как союзнице своих противников (Швеции, Польши, Турции). Более сложные обстоятельства заставляли Россию поддерживать Вену, с которой ее связывали общие цели в Турции и Польше, и Лондон, с которым у Петербурга пока не было особых антагонизмов на Востоке, но зато существовали взаимовыгодные экономические отношения. Однако такая ориентация носила временный характер, как, впрочем, и вся структура европейских союзов. Международный порядок в XVIII веке не выдерживал испытаний на прочность. Это хорошо показали войны за различные «наследства», которые, решая одни проблемы и создавая новые, отнюдь не способствовали стабильности. После одной из таких войн (за австрийское «наследство») произошла кардинальная перегруппировка сил, уже упомянутая «дипломатическая революция 1756 года». Она и послужила запальником для новой, Семилетней, войны.

Возвышение Пруссии при Фридрихе Великом и заключение им союза с Англией вынудило Австрию и Францию забыть на время разногласия и объединиться перед лицом грозных соперников. Считалось, что военный гений прусского короля создавал угрозу равновесию сил в Европе. Поэтому антипрусская коалиция нуждалась в пополнении.

Россия оказалась перед выбором, который определялся не столько объективной угрозой ее интересам, сколько возобладавшим в Петербурге на данный момент субъективным пониманием того, что именно несет в себе наибольшую угрозу. Подозрения взяли верх над реальностью. Пришли к выводу: Пруссия опаснее, чем Австрия. Внешне аргументы выглядели как будто весомо: явная агрессивность Фридриха, проявившаяся в захвате Саксонии (1756), могла развиваться и в восточном направлении; да и сам факт возникновения крупной державы в центре Европы таил в себе большую неопределенность и большие неудобства. Последующая история русско-прусских и русско-германских отношений (до 1890 г.) показала ошибочность подобных расчетов.

Участие России в Семилетней войне сыграло решающую роль в разгроме Пруссии. Символом упрочившегося статуса России как великой державы стала русская оккупация Берлина в 1761 г. Фридриха II ждали еще большие неприятности, если бы не кончина императрицы Елизаветы, которой наследовал Петр III – беззаветный поклонник Фридриха. Он прекратил военные действия против Пруссии и заключил с ней союз, повернув таким образом политику России на 180 градусов. Склонил его к этому, помимо личных симпатий, по-видимому, еще и здравый смысл. У России было меньше всего реальных причин ссориться с Пруссией. Гораздо больше их было для разногласий с другими, соседними, державами – Турцией, Швецией, Польшей.

* * *

Общим итогом развития международных отношений с начала XVIII в. до начала 60-х гг. можно считать формирование тех компонентов европейской системы, часть из которых просуществует до Крымской войны, другая – до Первой мировой. Отныне в Европе явственно доминировали пять великих (точнее, разновеликих, но самых влиятельных) держав: Англия, Франция, Австрия, Россия и Пруссия. Последней удалось получить этот статус благодаря Петербургу, хотя на самом деле великодержавных претензий и великодержавного самоощущения у Берлина было больше, чем реального основания для них. Заслуга и везение Фридриха II заключались в том, что ему удалось заставить других воспринимать Пруссию в новом качестве, а Россия помогла ему в этом. «Жертвами» бурных событий первой половины XVIII в. стали отошедшие на второй план Испания, Швеция, Голландия.

Как и прежде, противоречия разрешались преимущественно силой. Однако Век Просвещения предоставил благообразное оправдание для ее широкого применения. Вошли в «интеллектуальную» и «политологическую» моду идеи, призванные смягчить извечный цинизм большой политики некими наукообразными формулировками. Так, на смену концепции «династического интереса», дававшей правителям право на произвол и личный каприз, пришла доктрина «государственного интереса», ограничивавшая такое право, хотя и не лишавшая его. Новая теория провозглашала разумным и справедливым все, что имело целью усиление могущества страны, территориальные захваты, повышение престижа власти. (Кстати, династические соображения никуда не исчезли, а были лишь потеснены или включены в понятие «государственный интерес».)

Весьма характерным продуктом эпохи Просвещения являлась и доктрина «баланса сил», воплотившаяся в двух, во многом противоположных, ипостасях – как теория и как практика. В первом случае это была скорее игра ума, стремившегося распространить законы естественных наук (ньютоновской физики) на международные отношения. Постулировалась такая ситуация: если одно из двух или нескольких государств усиливалось слишком явно, то следовало либо ослабить его, либо укрепить другие. Равновесие сил подчас считалось спонтанной, саморегулируемой системой. «Теория баланса» имела и некий гуманистический подтекст, поскольку она признавала возможность достижения «вечного мира».

Однако воплотить эти идеи в жизнь было куда сложнее, чем изложить на бумаге. В сфере большой европейской политики такого явления, как равновесие в чистом, механистическом виде, не существовало. Всегда находилась страна (или страны) более сильная, чем другие, и стремление уравновесить ее становилось одновременно инстинктивной и осознанной реакцией. Дело крайне осложнялось субъективными погрешностями в оценке соотношения сил, приводившими к взаимным подозрениям и преувеличению могущества противника. Войны зачастую возникали не столько из-за чьей-то реальной гегемонии, сколько из желания упредить ее. При этом наращивание собственных сил правители никогда не воспринимали как угрозу равновесию. Таким образом, теория борьбы против господства на практике превращалась в борьбу за господство.

В первой половине XVIII в. поддерживать европейский баланс становилось все труднее из-за изменившейся структуры международных отношений. Вместо «биполярной» системы противостояния Габсбургской империи и Франции появляется широкое игровое поле с пятью главными действующими лицами (Англия, Франция, Австрия, Россия и Пруссия). Австро-французский антагонизм постепенно утрачивает свою доминирующую роль, растворяясь в едкой среде сложных многосторонних противоречий. Последние начинают выходить за региональные рамки и приобретать общеевропейское значение. Количество реальных и потенциальных кандидатов на роль нарушителя равновесия увеличилось. В этих условиях иногда единственным путем к сохранению мира был «справедливый» дележ беззащитных государств, народов, территорий.

Политиков и дипломатов первой половины XVIII в. (пожалуй, за исключением англичан и Фридриха II) отличало априорное мышление, порождавшее статичные подходы к международным проблемам. Наиболее типичное воплощение эта особенность нашла в общепринятой доктрине о «естественных» союзниках и врагах. Поскольку критерии определения «естественности» во многих случаях носили расплывчатый и преходящий характер, все зависело от того, кто и как их устанавливал. Вместе с тем под давлением изменчивых реалий жизни доктринальные стереотипы принимают более гибкий и динамичный вид, а то и вовсе разрушаются. Самые показательные примеры – «дипломатическая революция 1756 г.», переориентация Фридриха II на Англию, а Петра III – на Пруссию. Опыт Семилетней войны еще раз подтвердил: жесткая приверженность различным дипломатическим схемам едва ли вознаграждается желанным результатом. В конце концов больше всех выиграли те, кто вовремя это понял.


[1] См.: Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII в. М., 1986; История внешней политики России. XVIII век (От Северной войны до войн России против Наполеона). М., 1998; Некрасов Г.А. Роль России в европейской международной политике 1725–1756 гг. М., 1984; Российская дипломатия в портретах. М., 1992; Черкасов П.П. Тайная дипломатия Людовика XV и Россия (1749–1756 гг.) // Новая и новейшая история. 1994. №4–5; Kirby D. Northern Europe in the Early Modern Period. The Baltic World 1492–1772. L., 1990; McKay D., Scott H.M. The Rise of the Great Powers 1648–1815. L., 1983; Rice T.T. Elizabeth. Empress of Russia. N.Y.; Washington, 1970.