Дэвид С. Фоглесонг

Истоки первого американского крестового похода
за «Свободную Россию»

Торжество «миссионерского» мышления над русофилией,
1885–1905 гг.

(«Россия XXI», 2002. № 5. С. 100)

Between 1885 and 1905 the traditional American view of Russia as a friendly Christian empire gave way to a missionary crusade to reform the backward autocracy and emancipate the oppressed Russian people. This historic shift in American attitudes did not arise solely from increasing realism about tsarist repression or anger at Russian expansion in the Far East, as previous studies asserted. To fully understand the fundamental reorientation, historians must also examine how Americans came to channel their evangelical fervor toward Russia and how they reconsidered the racial status of the Russian people. In that light, the crusade for a «free Russia» can be understood as part of the global extension of an American civilizing mission, which had the gratifying effect of reinforcing confidence in the special virtues of the United States. Thus, we can see in the 1885–1905 period the early origins of both a century-long drive to remake Russia and a long-term tendency to treat Russia as a «dark double» or «imaginary twin» of the U.S.

В 1881 г., когда кровавое убийство царя Александра II вызвало всплеск интереса американцев к России, журналист Джеймс Уильям Бьюэл решил пуститься в рискованное путешествие в царскую империю. Стремительно проехав летом 1882 г. всю Россию, он вскоре после этого опубликовал толстую, богато иллюстрированную книгу «Русский нигилизм и жизнь ссыльных в Сибири», которая была полна противоречий. Несмотря на свое презрение к «пассивному равнодушию» крестьян в «крепостном поселении», напоминавшем «хижины негров, все еще встречающиеся на плантациях американского Юга», Бьюэл полагал, что русские были бы очень полезны Америке в качестве терпеливых и трудолюбивых иммигрантов. Вопреки своему пренебрежительному отношению к русским революционерам как к людям «буйным» и «сумасшедшим», Бьюэл предсказал, что «будущее России принадлежит нигилизму», «кровавое господство» которого необходимо для того, чтобы «очистить нацию и сообщить ей новое развитие». Хотя Бьюэл сомневался в способности самодержавной России быть более прогрессивной, чем ее соседи-варвары, он открыто заявил о том, что Россия будет «продвигаться вперед постепенно и, в конце концов, утвердится как свободное и совершенно просвещенное государство». Наконец, хотя Бьюэл восхищался красотой русских соборов и был очарован «сладостной» музыкой русских хоров, он яростно клеймил Православную Церковь, священнослужители которой, с его точки зрения, были коррумпированными пьяницами, а сущность символа веры, по мнению Бьюэла, сводилась к невежеству и суевериям. Бьюэл утверждал, что поскольку главной причиной отсталости России была «Греческая Церковь», то «первый важный шаг к реформированию России должен быть направлен на ограничение власти и влияния церкви». Вдохновленный этой миссионерской мыслью, Бьюэл смело пророчествовал: «Цивилизация стремительно распространяется на восток, она не может остановиться на границах России или обойти ее, и, с помощью ли штыка или молитвенника, она пройдет через все владения царя»» [1].

Книга Бьюэла представляет особый интерес не только потому, что она предвосхитила развернувшееся в посткоммунистическую эру движение «цивилизации» на восток, но и потому, что в ней одновременно нашли свое выражение два в корне различных подхода к России, два отношения к ней. До 80-х годов XIX столетия немногие американцы проявляли особый интерес к преобразованию России. Большинство воспринимало ее как далекую, дружественную христианскую державу с отсталым населением, неспособным к демократии[2]. С одной стороны, бьюэловское сравнение  русских крестьян с черными рабами, а также его восхищение православной службой были ключевыми элементами в оппозиции американских русофилов к радикальной перестройке России. С другой стороны, выраженные Бьюэлом англосаксонские, республиканские и протестантские установки содержали намек на культурные посылки того крестового похода за свободную Россию, который получил развитие в последующие годы. В результате двух накатов крестоносной горячки (особенно с 1890 по 1893 и с 1903 по 1905 г.) новый миссионерский дух сначала подорвал традиционное русофильство, а затем полностью вытеснил его.

На сегодняшний день выдвинуты три основные интерпретации этой трансформации во взглядах американцев на Россию. Господствующей является интерпретация, предложенная как американскими, так и советскими историками. Она утверждает, что романтические пророссийские чувства просто уступили место более «реалистическому» критицизму в отношении к угнетению, осуществлявшемуся царизмом[3]. Главными изъянами этого подхода является следующее: (1) игнорируется тот факт, что американские критики изобретательно, с фантазией преувеличивали ужасы царизма; (2) движение за реформу России интерпретируется как почти исключительно политическое явление, при этом не учитываются экономические, культурные и религиозные влияния; и (3) не объясняется, почему американцы, до 80-х годов XIX века не проявлявшие особой озабоченности политическим гнетом и погромами, очень быстро приобрели все возраставшую склонность поносить российское самодержавие.

Главной соперницей «реалистического» объяснения является «ревизионистская» интерпретация, согласно которой важнейшими причинами отхода от дружественных американо-русских отношений были экономическая конкуренция и экспансионистские амбиции на Дальнем Востоке. По мнению «новых левых» историков, русофобски настроенные должностные лица из правительства США и их интеллектуальные советники спровоцировали сдвиг в американо-русских отношениях, требуя от лидеров США противодействовать русской экспансии в Манчжурии и публикуя статьи, разжигающие антипатию общественности к имперской России[4]. У этой интерпретации прошлого есть две серьезные проблемы. Во-первых, она преувеличивает общее значение коммерческого соперничества США и России. Очень немногие американцы испытывали особый страх перед Россией. По мнению большинства, Россия была страной, отставшей от США на несколько поколений или даже столетий[5]. Правда, затянувшаяся оккупация Манчжурии Россией была одним из главных факторов, обусловивших всплеск возмущения царизмом в период с 1903 по 1905 г. Но до этого момента американские бизнесмены и государственные деятели приветствовали российское железнодорожное строительство и территориальную администрацию как продвижение цивилизации, которое открывало новые коммерческие возможности для американцев в Азии[6]. Во-вторых, «ревизионистская» трактовка преуменьшает роль новой мессианской идеи или вовсе игнорирует ее возникновение в США. Идея касалась освобождения, реформирования и развития России и была обусловлена экономическими интересами, политическими целями, а также религиозными устремлениями и филантропическим альтруизмом[7].

Третье объяснение кончины традиционного для Америки дружественного отношения к России предложили российские дипломаты того времени, возлагавшие ответственность за усиливавшуюся враждебность к России прежде всего на английскую и еврейскую пропаганду[8]. Это объяснение представляется неглубоким и неполным: оно игнорирует глубинные процессы в американской культуре и обществе, которые и обусловили восприимчивость американцев к антирусской агитации.

В конце XIX и начале ХХ вв. многие мыслящие американцы были озабочены постоянно проявлявшимися проблемами, дискредитировавшими высокое предназначение США и подтачивавшими их жизнеспособность. К ним относились упадок религии, деморализующий материализм, позорное обращение с коренными американцами (индейцами), линчевание афро-американцев и лишение их политических прав. Беспокойство, которое вызывали эти беды, побуждали журналистов, издателей, священнослужителей и других лидеров общественного мнения подчеркивать проблемы России, по сравнению с которыми несовершенства жизни американского общества меркли. Таким образом, Россия мало-помалу превращалась в «темного двойника» или «воображаемого близнеца» США[9].

Для того чтобы в полной мере понять сдвиг в отношении американцев к России, необходимо дополнить ранее выдвинутые интерпретации признанием важности усиливавшейся демонизации варварского царизма и одновременного вовлечения американцев в освободительные миссии в Россию. Отношение к России, как к мальчику для битья и как к потенциальной получательнице благ американской филантропии, укрепило у многих американцев нерушимое чувство уникального превосходства США. Можно утверждать, что это было самым главным мотивом, побуждавшим американцев включаться в крестовый поход за «свободу России».

В статье предпринимается попытка пролить свет на эти процессы, рассматривая эволюцию американского движения за «свободную Россию» (его подъем, упадок и возрождение) в период с 1885 по 1905 г. Особое внимание уделено методам, с помощью которых ведущие сторонники и противники этого движения пытались сформировать образы России в массовом сознании. Показывая, что в центре дискуссии оказались противоположные взгляды на религиозное наследие русских и их национальную самобытность, а также на их пригодность к демократии, автор этого очерка стремится выявить динамику и исходные посылки, которые сохраняют свою живучесть и в XXI столетии.

 Джордж Кеннан и крестовый поход за свободную Россию, 1885–1894 гг.

Самым значительным участником крестового похода за свободную Россию был, разумеется, известный журналист Джордж Кеннан. Ему посвящен ряд превосходных статей и книг[10], но исследователи склонны уделять особое внимание роли, которую этот человек играл как активный политик. В результате прежние исследования пренебрегают значением национальных и религиозных факторов, оказавших влияние на превращение Кеннана из выдающегося русофила в ведущего критика царского правительства.

Со времени своей первой поездки в Россию с американо-русской географической экспедицией (American-Russian Telegraph Expedition[11]) в 1865 г. и до начала 80-х годов XIX века Кеннан был горячим другом русского правительства. Например, в опубликованном в 1882 г. докладе Кеннан утверждал, что ссыльно-каторжная система в Сибири не хуже американских тюрем и что злоупотребления властью в России не доказывают «жестокости полуварварского характера» царизма[12]. Опровергая нападки на имперскую Россию со стороны любителей сенсаций, Кеннан приходил к выводу о том, что американцам, живущим в стеклянном доме, не стоит бросать камни в своих постоянных друзей-русских[13].

Однако вскоре взгляды Кеннана стали изменяться. Спровоцированный своими схватками с критиками России и, возможно, присущим ему пониманием высокой заинтересованности общества в дискуссии, Кеннан в 1885 г. вернулся в Россию для того, чтобы глубоко изучить ссыльно-каторжную систему. Хотя Кеннан представлялся царским чиновникам как друг России и позднее изображал себя перед американцами беспристрастным исследователем, к моменту, когда он достиг Восточной Сибири, он превратился в инквизитора ссыльно-каторжной системы, который жадно искал доказательств ее «пороков»[14]. Одним из оставшихся недооцененными факторов, обусловивших переориентацию Кеннана, было переосмысление им характера и типажа русских политических диссидентов. Ранее Кеннан изображал нигилистов «длинноволосыми» людьми с «безумными глазами», но ссыльные, которых он встретил в Сибири, были представителями «русских белокурых юношей» с манерами образованных, благородных людей. Такие встречи заставили Кеннана пересмотреть свои предвзятые исходные посылки. Позднее он пытался убедить американских читателей в том, что русские революционеры были не «недоучившимися школьниками, жалкими еврейчиками и женщинами распутного поведения», как утверждали царские чиновники, а изощренно мыслящими, вестернизированными интеллектуалами[15].

Вторым аспектом трансформации воззрений Кеннана, упущенным авторами прежних работ о нем, было воздействие полученного им религиозного воспитания, которое сформировало его впечатления о России и определило возникновение духовных кризисов под влиянием этих впечатлений. Молодой Кеннан, выросший в «семье пуританского происхождения», до своего путешествия из Калифорнии в Сибирь в 1865 г. был воспитан «на безусловной вере в Библию» и считал ее истинным боговдохновенным откровением. Однако увиденное в дебрях Дальнего Востока убедило Кеннана в том, что «мир не был создан…так, как это описано в Книге Бытия», а размышления над Писанием долгими арктическими ночами побудило его отвергнуть «ветхозаветную концепцию Бога». Вторая поездка в Россию в 1870–1871 гг. еще более повлияла на духовный мир Кеннана: во время путешествия на Кавказ он столкнулся с «множеством новых фактов, нуждавшихся в объяснении». Вернувшись в США, Кеннан несколько лет провел в мучительных размышлениях над своими религиозными сомнениями, старательно исследуя противоречия между религией и наукой. В конце концов он отбросил «старую кальвинистскую теологию». Покинув лоно пресвитерианской церкви, Кеннан занялся поиском новых философских основ и преуспел в построении «действующей теории жизни», однако она не удовлетворяла его духовные запросы. И хотя Кеннан избавился от сомнений, терзавших его в 70-е годы XIX в., и к 80-м годам обрел известность как лектор и журналист, он тем не менее продолжал  искать достойную интеллектуальную замену духу праведности, который был присущ ему в юности[16].

Жестокие условия сибирской ссылки, свидетелем которых оказался Кеннан в 1885–1886 гг., убедили его в том, что «во всей вселенной вне сердца человека нет ни жалости, ни любви, ни милосердия».[17] Позднее Кеннан вспоминал, что, видя, как ссыльные вроде Е.К.Брешко-Брешковской благородно и мужественно переносят свои страдания, он испытал «духовный подъем», какого никогда ранее не испытывал[18]. Обратившись к глубинам своей души, Кеннан поклялся посвятить свою жизнь искуплению грехов, совершенных им тогда, когда он защищал царизм и сомневался в благородстве революционеров. Таким образом, произошло, в самом полном смысле, обращение Кеннана в «антицаристскую» веру. В Сибири старый «пуританский» огонь вновь вспыхнул в груди Кеннана, нашедшего новую религию – гуманизм[19].

Возвратившись в 1886 г. из России, Кеннан выполнил свое обещание поведать миру о мученичестве ссыльных и об их революционном Евангелии. В период с 1887 по середину 90-х годов XIX в. он опубликовал десятки пламенных статей, написал насыщенную подробностями книгу «Сибирь и система ссылки» (1891 г.) и прочитал сотни исполненных драматизма лекций.

Для того чтобы передать глубину и страстность своих убеждений, Кеннан и в своих опубликованных работах, и в частных письмах вновь и вновь обращался к религиозному языку. Одно из зол царизма, объяснял он в 1889 г., это стремление царского правительства, не  полагаясь на самосознание граждан, постоянно регулировать их поведение и ограничивать предприимчивость. Русская полиция, таким образом, играла роль «своего рода некомпетентной бюрократической замены божественного Провидения». Полицию использовали даже для того, чтобы принудить «безразличных или отступившихся от веры христиан принимать Святое Причастие»[20]. Осуждая этот принудительный патернализм и критикуя гонения на религиозных диссидентов, Кеннан стремился воздействовать на протестантов англосаксонского происхождения, которые считали рациональную религию и свободу совести ключевыми условиями прогресса и с презрением относились к авторитарным церквам, как к бастионам застоя[21].

Апеллируя к евангелическому духу американцев, Кеннан также стремился изменить сложившийся стереотип русских. Когда он поставил под сомнение «широко преобладающее в Америке мнение» о том, что революционное движение в России сопряжено с «чем-то весьма специфическим и таинственным – с чем-то, что западный ум не в состоянии до конца постичь», – он в неявной форме утверждал, что Россию не следует относить к категории экзотического восточного «иного» и что ее надо считать постижимой частью западного мира. Открыто опровергая утверждения о том, что отсталые славяне нуждаются в авторитарном правлении, Кеннан заявлял, что «русские так же годны для свободных институтов, как и болгары»[22].

Главные доводы Кеннана в пользу того, что русские способны к самоуправлению и что царизм чудовищно жесток, были основаны не просто на сведении воедино неоспоримых свидетельств, как это утверждают некоторые[23]. Напротив, Кеннан в значительной мере полагался на драматические рассказы и на воображение. Например, в книге «Сибирь и ссылка» он признал, что условия в тюрьме, которую он посетил, в момент посещения не были ужасными, но предлагал читателям вообразить, что в другое время года «тюрьма была совершеннейшим адом»[24]. Появляясь в залах, где он читал свои лекции, в одеянии и кандалах русского каторжника, Кеннан создавал впечатление того, что политические заключенные были воплощением сущности России, скованной тираническим правлением. Хотя Кеннан отрицал то, что его книга имела своей целью представить обобщенную картину русского общества, и критики и сторонники его были убеждены, что его работа создавала представление о России как об «огромной тюрьме», заключенные которой страстно желали стать свободными для того, чтобы последовать примеру Америки[25].

 «Темный люд» и дух аболиционизма

Главными препятствиями для восприятия американцами взгляда на Россию как на страну, способную к демократии, были представления о неграмотных, вечно пьяных русских крестьянах и сопряженное с этим ощущение того, что славянские народы принадлежат к низшей расе[26]. Стараясь развеять такие представления, Кеннан столкнулся с трудностями. Возлагая на самодержавие ответственность за обнищание и деградацию крестьян, он не мог, например, избавиться от беспокойства по поводу того, что состояние самого крестьянства делает Россию неспособной к самоуправлению[27].

Самой поразительной иллюстрацией того, как расовые воззрения Кеннана осложняли ему изображение России, является его миссия по освещению военной кампании, которую вели США за прекращение испанского владычества на Кубе[28]. Отправляясь из Флориды на Кубу, Кеннан постоянно и много думал о России: например, одежда кубинских матросов, которых Кеннан увидел в Ки-Уэсте, была «похожа на одежду, которую летом носят сибирские каторжники», а в Сантьяго дома с окнами, забранными решетками, напомнили ему русские остроги[29]. Описывая, как он «нанял цветного кубинского рыбака», который должен был свозить его на экскурсию по местным достопримечательностям, Кеннан объяснил, что взял себе за правило обращаться к кубинцам на русском языке, поскольку кубинцы «понимали этот язык чуть лучше, чем смогли бы понять английский». Темнокожие кубинцы были, с точки зрения Кеннана, не готовы как к тому, чтобы воспринять англосаксонские институты, так и к пониманию английского языка, а общение с ними на «разговорном русском», на котором принято разговаривать с неграмотными русскими, создавало своеобразный мост для взаимопонимания[30]. Несмотря на то, что Кеннан, таким образом, ставил русских на более высокую ступень расовой иерархии, чем кубинцев, сам факт, что он сравнивал русских и кубинцев, ставил под сомнение сделанные им в других работах утверждения о том, что русские – это братья-«арийцы», столь же способные к самоуправлению, как и американцы[31].

Одним из побочных следствий сравнения русских с чернокожими было то, что в первых рядах движения за свободу России в начале 90-х годов XIX в. оказались бывшие аболиционисты и их дети. Собственно говоря, Общество Американских Друзей Русской Свободы (SAFRF) с базой в Бостоне многим показалось возрождением аболиционистского движения[32]. Так, Эдмунд Нобл, секретарь SAFRF и редактор «Free Russia» («Свободная Россия»), журнала этой организации, заметил, «что всегда возникает подлинная и близкая аналогия между агитацией за отмену рабства в США и движением, которое ныне стремится принести блага свободных институтов политическим рабам в России»[33].

Происхождение SAFRF помогает объяснить, почему активисты движения за свободную Россию обычно сравнивали кампанию против деспотизма царизма с крестовым походом против рабства. Уильям Дадли Фулк, адвокат из штата Индиана и один из наиболее видных деятелей SAFRF, был потомком квакерской семьи, которая принимала самое непосредственное участие в движении за отмену рабства. Детство этого человека прошло в доме, который был одной из станций знаменитой «подземной железной дороги», по которой черные рабы из южных штатов перебирались на Север. В своем обращенном против царизма полемическом трактате «Славянин или Саксонец» (1887) Фулк утверждал, что русские радикалы, проповедовавшие революцию «ради пятидесяти миллионов бедных невежественных крестьян», «похожи на Джона Брауна» тем, что стремятся не к личным выгодам, «а к освобождению угнетенного человечества»[34]. После того, как в 1893 г. сенат США ратифицировал соглашение об экстрадиции с Россией, негодующие друзья русской свободы потребовали отмены этого договора, который они неоднократно сравнивали с законом о беглых рабах. В то время как Фулк утверждал, что этот договор превратит американцев в «охотников за рабами для Московии», романист Уильям Дин Хауэллс, вторя ему, громогласно заявлял о том, что этот договор «ставит нас в точности в то же положение, в котором мы находились при законе о беглых рабах, с той, пожалуй, разницей, что мы будем выдавать беглецов иностранцам, а не американским владельцам»[35].

Сравнение властителей России с рабовладельцами американского Юга было умелым тактическим приемом, позволявшим преодолеть бесконечные напоминания русофилов о том, что царское правительство выступило как союзник Севера в критические годы Гражданской войны в США[36]. Желая лишить Россию позиции исторического друга, Кеннан, Нобл и другие утверждали, что пораженная нетерпимостью самодержавная Россия не имеет ничего общего с либеральной и демократичной Америкой, противопоставляли американский свет русскому мраку и исключали царскую Россию из числа цивилизованных государств[37]. Эта проповедь оказала сильное влияние на мышление американцев, заставив редакторов многих газет радикально изменить характер информации об отношениях между двумя странами и начать освещать их в категориях конфликта «цивилизации» и «варварства». Согласно комментарию нью-йоркской «Evening Post», хотя в США существовала «традиция дружественного отношения к России», Кеннан «приоткрыл завесу», скрывавшую «дикость» России, и убедил, что «любая страна, по уровню цивилизованности превосходящая Дагомею, должна проявлять холодность по отношению к России»[38].

Представление о России как о темной, варварской стране, помимо акцентирования превосходства американской белой цивилизации, также способствовало консолидации крестоносного духа. Так, бостонский оратор Генри У.Патнем декламировал: «Не должны ли мы, стремясь на Запад, вырвать из мрака Россию и позволить радостному свету свободы проникнуть в суровую крепость Сибири, а движущимся вперед знаменам демократии войти даже в угрюмую твердыню московитского деспотизма?»[39]

 

  Civilization: What a dreadful blot! I can't make any impression upon it!
The world: Oh, that's Russia!

Рис.1. В отличие от традиционного русофильского взгляда на Россию как на проводника христианской и цивилизационной миссии, Россия рассматривается как «пятно на цивилизации». Life. May 8. 1890.

Определив Россию как страну тьмы, которую можно просветить, американцы отнесли русских к той же категории, что и темнокожих, индейцев, филиппинцев и других потенциальных получателей благ американского гуманизма. Например, в одной из бостонских газет заметили, что Кеннан подобен исследователю Африки Генри Мортону Стэнли: и тот, и другой продвигают цивилизацию в варварских регионах, хотя и трудятся «на благо человечества в далеко разделенных сферах»[40]. Сходным образом, Э.Нобл предложил провести параллель между крестовым походом за свободу России и более ранними усилиями, направленными на просвещение освобожденных рабов и приобщение индейцев к цивилизации. Обрушиваясь на тезис о том, что русские «по природе не способны к развитию», Нобл на повышенных тонах заявил, что такой пессимистический взгляд должен удержать филантропов от «просвещения наших цветных» и от работы «по возвышению краснокожих»[41]. Хотя У.Д.Фулк утверждал, что «англосаксонская форма правления еще долгое время будет недоступна русским», поскольку для того, чтобы вывести их «из невежества и обычаев беспрекословного повиновения», «потребуется некоторое время», он очень надеялся на освобождение России, так же как позднее он надеялся на то, что «мы останемся на Филиппинах и дадим их жителям столько свободы, сколько они смогут переварить»[42]. Вопрос о том, хотят ли эти народы того, чтобы их вытаскивали из варварства, не имел значения и смысла: совесть и обязанности проводников цивилизации были, в конечном счете, важнее[43]. Двусмысленное отнесение крестоносцами России в разряд «темных» стран и одновременно к числу целей цивилизаторской миссии Америки было, таким образом, обусловлено не столько реалистичным анализом российских условий, сколько всплеском веры в обучаемость русских и желанием продемонстрировать высокий идеализм Америки.

Новая теология и освобождение России

В той же значительной мере, в какой борьба Кеннана против места России в расовой иерархии была симптомом поглощенности участников дискуссии расовыми проблемами, личное религиозное мученичество Кеннана воплотило опыт сомнений, разочарований и возрождения, который был присущ северному англосаксонскому протестантизму и составил часть фона первой кампании по американизации России. В то же самое время, когда индустриализация бросила вызовы американской мечте об успехе, а массовый приток иммигрантов создал угрозу национальной идентичности Америки, научные открытия в области эволюции ввергли многих американских протестантов в кризис веры. Пока большинство христиан продолжало придерживаться традиционных убеждений, утонченно мыслящие протестанты вроде Кеннана, для которых старые ортодоксальные воззрения стали интеллектуально несостоятельны, а новый ревайвализм вызывал эмоциональное отталкивание, испытывали необходимость в переосмыслении своей религии. Низведение Бога со статуса вездесущего и всемогущего Отца до статуса первопричины вселенной разрешало некоторые интеллектуальные проблемы, но зачастую оставляло духовный вакуум. Подобно Кеннану, многие либеральные протестанты находили заменяющую религию в новом гуманизме, ставившем перед собой задачу возвышения всего человечества до уровня англосаксонской расы. Эта новая теология способствовала смещению внимания от традиционной сосредоточенности на уникальной природе американской континентальной империи к проблемам вселенского крестового похода, цель которого заключалась в миссии американизации всего мира[44].

В то время как многие прогрессивно настроенные протестанты критиковали фундаменталистское окостенение религии в Америке, более избранная группа развернула борьбу за освобождение русских от того, что, по их мнению, было бессмысленной мертвой хваткой русской церкви. На протяжении нескольких десятилетий Кеннан неоднократно клеймил русскую церковь за то, что она внедряла в сознание своей паствы благоговейное подчинение царю, препятствовала просвещению крестьян, подвергала миссионеров варварским наказаниям, устраивала гонения на инаковерующих и подстрекала ксенофобствующих реакционных националистов[45]. В том же духе «Free Russia» регулярно публиковала обвинения в связи с религиозными гонениями в России и критиковала закон против обращения православных[46]. Допуская, что русские крестьяне искренне привержены своей вере и счастливы в ней, редактор Эдмунд Нобл выражал сожаление в связи с тем, что русские крестьяне погрязли в «невежестве, нищете и предрассудках»[47]. Как и Джеймс Бьюэл десятилетием раньше, Нобл объяснял, что для возвышения русских людей, вывода их из средневековья существенно важно приобщить их к протестантскому рационализму, который рассеет предрассудок, делающий русских крестьян рабами деспотизма[48]. Итак, в те десятилетия, когда американские миссионеры-протестанты впервые проникли в Россию, участники крестового похода за ее свободу способствовали формированию представлений о том, что в царской империи помимо политического освобождения необходимо осуществить и религиозную реформацию[49].

Первый крестовый поход за свободу России идет на спад

Хотя Кеннан, Нобл и их соратники в начале 90-х годов XIX столетия оказали сильное влияние на всплеск негодования против бесчеловечности, инкриминируемой царизму, им не удалось предотвратить спад движения за свободу России в последующие годы. Американские Друзья Русской Свободы были вдохновлены «замечательным пробуждением национальной совести» в связи с соглашением 1893 г. об экстрадиции, но они и другие активисты не смогли добиться аннулирования этого соглашения. «Свободную Россию» рассылали в сотни газет, которые часто перепечатывали ее статьи, однако издание постоянно испытывало финансовые трудности и в июле 1894 г. было вынуждено закрыться[50]. После 1894 г. реформаторы-крестоносцы сосредоточили свое внимание на других странах вроде Кубы и Филиппин.

Становление американских филантропических обществ в 1889 – 1892 гг., ставивших перед собой задачу вмешательства во внутренние дела России, раздражало русских дипломатов, которые были удручены тем, что американская общественность охотно потребляет «всякого рода ложные обвинения» в прессе. В тот же период должностные лица царской охранки были обеспокоены масштабами агитации, которую вел Кеннан. Однако к 1893 г. российские дипломаты обрели уверенность в успешности своих контрпропагандистских акций. С этого момента и по меньшей мере до 1901 г. они были уверены в том, что Россия, в общем, пользуется расположением как правительства США, так и американского народа[51].

Изабель Хэпгуд и русофилия в Америке

Свертывание кампании за реформирование России было также обусловлено контратаками американских русофилов. В течение двух десятилетий, с 1885 по 1905 г., когда русская литература, торговля и политика все более занимали умы американцев, образы России стали предметом ожесточенных споров. Если Кеннан был ведущим сторонником образа России как ожидающей освобождения страны рабов, то переводчик и критик Изабель Ф.Хэпгуд была главной защитницей мысли о том, что у русских есть своеобразная прекрасная культура, которую не следует подвергать радикальной трансформации[52].

В конце 80-х годов XIX в., когда Кеннан начал публиковать свои обличения ссыльной системы, Хэпгуд совершила путешествие в Россию, где ее беглая русская речь помогла ей очаровать даже полицейских и чиновников цензурного ведомства. Основываясь на впечатлениях от поездки из Санкт-Петербурга до Самары, Хэпгуд с 1890 по 1894 г. опубликовала серию статей в популярных американских журналах. Затем статьи были собраны и образовали основу книги «Поездки по России» (1895), которая удостоилась высоких похвал и закрепила за ее автором статус эксперта по России[53].

Столетием ранее немецкий философ Иоганн Готтфрид фон Гердер писал, что различные культуры проникнуты своим особым духом созидания, так что иностранцы могут понять чужую культуру, только если отбрасывают свои предрассудки и пытаются чувствовать себя представителями этой культуры. В том же ключе и Хэпгуд призвала читателей своей книги увидеть Россию «зрением сердца». Если Кеннан отстаивал идеалы узкого сегмента вестернизованных российских интеллектуалов, считая их дело делом русского народа, то Хэпгуд, хотя она и имела связи главным образом с культурной и церковной элитой, испытывала духовное родство с тем, что представлялось ей всей Россией. Позднее, развивая свои мысли, Хэпгуд заявляла, что, по ее мнению, глубокое понимание России требовало не только умения бегло говорить по-русски и знакомств с людьми из разных классов и частей страны, но и «того не поддающегося определению качества проницательности», которое позволяет человеку «постигать ментальные и духовные воззрения народа, который во многих отношениях смотрит на вещи под углом зрения, совершенно отличным от обычной точки зрения западных народов»[54].

Хэпгуд, искренне любившую Россию и чувствовавшую ее сложность, оскорбляли упрощенные картины этой страны, и она упорно работала над тем, чтобы разрушить перегородки, которые пытались возвести Кеннан и другие. В рецензии на книгу Кеннана «Сибирь и ссылка» Хэпгуд обвинила автора в том, что посредством искусного сокрытия фактов и умолчаний тот представил лишь одну сторону вопроса[55]. В своих последующих статьях и книгах Хэпгуд опровергла выводы Кеннана, утверждая следующее. Образ России как тюрьмы, страны со свирепой цензурой, вездесущими шпионами и императором, который по необходимости отдален от народа и которого надо охранять от гнева угнетенных, – это карикатура[56]. Хотя Хэпгуд сказали, что, ежели она хочет быть популярной в Америке, ей следует «осуждать и фальсифицировать Россию», она стремилась завоевать для русских «немного понимания и доброй симпатии», утверждая, в частности, что Россия не так уж сильно отличается от Америки[57].

В то время как Кеннан льстил собиравшимся на его лекции американцам мыслью о том, что образованные русские просто умирают от желания воспринять совершенные институты США, Хэпгуд, осознававшая недостатки собственной страны, хотела, чтобы американцы почерпнули в русской культуре вдохновение, которое помогло бы им возродить США. Хэпгуд полагала, что американская цивилизация приходит в упадок: республиканский идеал исчезает, усиливается снобизм, старая этика труда выходит из моды, выборы коррумпированы взяточничеством, «грязные иностранцы» разносят в городах заразу – короче говоря, США быстро перестают быть тем, чем должна быть республика[58]. Движимая таким видением будущего, Хэпгуд бросила вызов мысли о том, что Америка должна служить сияющим примером для России. Хэпгуд доказывала, что вместо того, чтобы хвастливо утверждать, что их цивилизация прогрессивнее и человечнее русской, американцам следовало бы просто вспомнить о том, что они живут в «стеклянном доме», что американские тюрьмы жестоки и что Америка сталкивается с другими проблемами, достойными почти такого же сожаления, как и условия, которые существуют в России и которые в любом случае «вряд ли можно исправить посредством вмешательства извне»[59].

Пока Кеннан и Друзья Русской Свободы воодушевляли аболиционистов, отстаивая либерализацию России, слегка окрашенные расизмом взгляды Хэпгуд о русских крестьянах подкрепляли ее убежденность в том, что Россия не приспособлена для демократии или, по меньшей мере, не готова к ней[60]. В «Поездках по России»[61] Хэпгуд неоднократно приглашала читателей провести сравнения между потомками русских крепостных и потомками американских рабов. Из такого сопоставления Хэпгуд делала вывод о том, что русские крестьяне были столь же непригодны для голосования, как американские черные, и что поэтому было бы неподходящим для американцев продвигать демократию в России[62].

Расовые воззрения Хэпгуд не привели ее к мысли о том, что для предотвращения анархии необходимо суровое автократическое правление. Она утверждала, что крестьяне вовсе не являются раболепными людьми, управляемыми железной рукой, и обладают сильным, исполненным достоинства чувством равенства. Самое важное – наряду с другими русскими они разделяют религиозную преданность и любовь к царю, и эти чувства создают полумистическое основание национального единства. Таким образом, подвергая сомнению распространенные представления о царском гнете, Хэпгуд высказала предположение о том, что в России существует органическая взаимосвязь, которая совершенно отлична от социальных уз, действующих в демократической Америке[63].

Хэпгуд любила Россию именно потому, что Россия отличалась от Запада. Например, она с восхищением обнаружила, что колокола Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге звучат с «истинно православной мягкостью, неведомой в Западном мире». С другой стороны, ее огорчало, что русские фабричные работницы красят свои одежды американским фуксином: так «дурные моды» «разрушают прекрасные и практичные национальные одежды»[64].

Все это не превратило Хэпгуд в законченную «ориенталистку»: она не считала, что Россия существенно или извечно отлична от Запада[65]. Вместо того, чтобы романтизировать простую крестьянскую жизнь, она приветствовала планы П.А.Столыпина разрушить неэффективную общинную систему землепользования, а также одобрительно отзывалась о программе стремительной индустриализации, выдвинутой С.Ю.Витте[66].

Акцентируя внимание на умеренности темпов и масштабов перемен в России, Хэпгуд сумела примирить свое восхищение незападными традициями России с одобрением социальных и экономических реформ. В 90-х гг. XIX в., работая рецензентом книг в журнале «The Nation», Хэпгуд неоднократно критиковала «опасно утопические» программы революционеров вроде С.М.Степняка (Кравчинского) и настаивала на том, что «огромную империю невозможно перевести на другой путь за несколько месяцев…»[67]. Отвергая резкую перестройку России по любым иностранным лекалам, она утверждала, что империи надо дать время для начала постепенных перемен, которые сохранят уникальные достижения ее культуры, отчасти объяснимые изоляцией России от Европы в критические периоды истории, в том числе во время Реформации[68].

В то время как агностик Кеннан стал воплощением светского, мирского варианта протестантского крестового похода, принадлежавшая к епископальной церкви Хэпгуд стремилась к достижению общности русского и англосаксонского христианства. Веруя в «близкое родство», почти тождество русской и американской ветвей христианства, Хэпгуд отдавала предпочтение воссоединению церквей и ради этой цели подготовила перевод на английский язык православного молитвенника[69].

Кроме того, Хэпгуд энергично боролась против предрассудков, с которыми американские протестанты относились к православию, считая эти предрассудки чем-то «очень далеким от понимания и симпатии, характерных для всех западных народов». Отвергая представления о недемократичности русской церкви, Хэпгуд обращала особое внимание на участие верующих в церковных песнопениях. Она утверждала, что «отсутствие в русских церквах отгороженных мест для важных персон, арендуемых мест для прихожан или каких бы то ни было сидений приводит к идеальному смешению всех классов». Хэпгуд настаивала на том, что русская церковь заслуживает не презрения, но восхищения: помимо того, что русская церковь «цивилизует и христианизирует Азию», у нее «миллионы христиан староверческого, евангельского толка» в самой России[70]. В отличие от тех, кто возлагал на «византийскую» религию ответственность за отставание России в развитии, Хэпгуд считала православную церковь жизнетворной силой, которая должна сыграть главную роль в здоровом развитии страны. Хэпгуд связывала свои надежды на будущее с разумными реформаторами, отличающимися от революционеров и не порвавшими с национальной церковью[71].

Деятельность Хэпгуд способствовала повороту к отказу от поношения России, который произошел во второй половине 90-х гг. XIX в. Натан Хэскелл Доул, конкурент Хэпгуд в области переводов, похвалил «Поездки по России» как «полное, целительное противоядие от того ядовитого мусора», который распространяли как информацию о России[72]. После публикации своей книги Хэпгуд почувствовала, что тенденция одностороннего осуждения России ослабла[73]. И хотя к моменту испано-американской войны в некоторых периодических изданиях северо-востока США вновь стала подниматься волна пробританских и англофильских порицаний русской агрессии в Азии[74], тенденцию, определяющую отношение американцев к России, отражал поток статей, опровергавших сделанное Кеннаном осуждение ссыльно-каторжной системы. В них подчеркивались отсталость русского крестьянства, милосердный патернализм самодержавия и надежды не на радикальную реформу, а на постепенное развитие[75].

Подобно Хэпгуд, другие видные русофилы вроде сенатора-республиканца А.Бевериджа и профессора геологии Дж.Ф.Райта сравнивали русских крестьян с афро-американцами или филиппинцами, восхищались красотой и глубиной православия, хвалили усилия царизма, направленные на модернизацию страны, и подчеркивали невозможность в один миг перестроить Россию, страну с многовековой историей, по англосаксонскому образцу[76]. Таким образом, взгляды русофилов на национальный характер русских, их религиозные верования и политические институты были прямо противоположны представлениям участников миссионерского крестового похода.

 Возрождение движения за освобождение России

Общность взглядов Бевериджа, Райта, Хэпгуд и других русофилов показывает, что, несмотря на бурные изменения в царской империи и возникновение в западных странах движений в поддержку реформирования России, многие характерные для XIX в. представления американцев о России сохранялись и в первые годы ХХ столетия. Однако в 1903–1905 гг., в период, когда Россию терзали конвульсии погромов, войны и революции, различные течения в американской мысли слились в оппозиции царскому режиму.

1903 год был поворотным пунктом и в развитии американо-русских отношений, и в развитии расовых отношений в США. На Юге, от Джорджии до Техаса, банды «белых капюшонов» изгоняли черных с их ферм. В штатах Делавэр и Индиана случаи линчевания привели к беспорядкам на расовой почве. На Севере США распространялся расизм, и даже бывшие аболиционисты старались не замечать проблемы лишения чернокожих политических прав на Юге[77].

Рис.2. Кишиневский погром привел к тому, что многие газеты стали демонизировать Россию, называя ее нецивилизованной или варварской. Judge. June 6. 1903.

Той же весной сообщения о погроме в Кишиневе, в результате которого сотни евреев были убиты и ранены, вызвали митинги протеста, прокатившиеся по всем США, включая маленькие городки Юга. Чувствительные к возможным сравнениям с расовым насилием в Америке, раввины, издатели и редакторы газет и другие лидеры общественного мнения утверждали, что погромы в России хуже линчеваний в США (которые в то время стали причиной гибели по меньшей мере сотни афро-американцев в год)[78].

Осуждение погрома в Кишиневе позволило отвлечь внимание от расовых проблем в Америке. Одним из поразительных отражений этого процесса стало появление статьи в журнале «The Outlook», в которой Дж.Кеннан осудил правительство России за неспособность подавить антисемитские настроения и отрицал сходство погромов с линчеванием. Тем временем редактор «The Outlook» Лаймен Эббот довел до кульминации продолжавшуюся целый год кампанию, одобрив расовую сегрегацию, примирившись с лишением негритянского населения политических прав и заявив, что Юг «не является полем миссионерской деятельности». Подвергнутый громогласному осуждению за отказ от аболиционистского наследства, Эббот (один из первых членов Общества Американских Друзей Русской Свободы) приветствовал протест американцев против кишиневского погрома как доказательство того, что симпатия американцев к угнетенным других стран мира не иссякла и не ослабла[79].

В том же году государственный секретарь США Джон Хей, президент США Теодор Рузвельт и многие другие стали проявлять все большее недовольство отказом России от вывода войск из Манчжурии[80].

 

 

Рис.3. Весной 1903 г. российская длительная оккупация Маньчжурии заставила американских лидеров забеспокоиться о том, что их политика «открытой двери на Дальнем Востоке» подвергается опасности. Harper's Weekly. May 9. 1903.

И снова многие известные американцы распознали потенциальное сходство России и США – на этот раз сходство между окутанной ложью экспансией царизма и политикой скрытного отторжения Панамы от Колумбии, исподтишка проводимой США[81]. Так, У.Д.Фулк, в 1901–1903 гг. состоявший на госслужбе при администрации Рузвельта, высмеивал президента, говоря, что «макиавеллиевскую дипломатию тот проводит не лучше, чем русский царь, и что люди назовут Панаму американской Болгарией». Впрочем, Рузвельт упорно отвергал эту аналогию[82].

Уже в феврале 1903 г., увидев кошмарный спектакль с отвратительными сценами из жизни русских тюрем, И.Хэпгуд была встревожена тем, что «из России делают своего рода козла отпущения»[83]. Усиливающаяся демонизация России совпала по времени с возрождением крестового похода за освобождение России. Весной 1903 г. Элис Стоун Блэквелл, ведущая феминистка и дочь известных аболиционистов, сыграла важную роль в реорганизации Общества Американских Друзей Русской Свободы[84].

Как с удовлетворением отмечала Блэквелл, к концу 1903 г. гнев, вызванный событиями в Кишиневе и Манчжурии, а также ущемлением Россией прав финнов и армян, стал причиной усиления антипатии к царскому деспотизму и переоценки исторической дружбы с Россией[85]. В течение двух последующих лет, когда прошедшая модернизацию Япония наносила поражение некомпетентной России, а в Санкт-Петербурге царские солдаты расстреляли безоружных людей, шедших к царю с петицией, представления американцев о царизме застыли на образах средневекового варварства, поработившего русский народ[86].

Враждебность к имперской России усилилась настолько, что многие американцы на какой-то момент нашли оправдание революционному насилию. Они помогали русским революционерам деньгами и оказали поддержку пропагандистской кампании, направленной на то, чтобы обратить русских военнопленных в Японии в либеральных революционеров[87].

Усиливавшаяся уверенность в том, что Россия нуждается в освобождении от архаичного царизма, не была связана с исчезновением сомнений относительно русских как просвещенной расы. Хотя «The Independent» провозглашала: «Россия свободна и она должна быть и будет свободной», либеральный журнал выражал беспокойство по поводу того, что Россия с ее «угрюмым простонародьем» «вряд ли пригодна» для республиканского правления[88].

Отношение американцев к расовым вопросам не трансформировалось, но было моментально преодолено, отчасти благодаря вере в духовное возрождение России. Царский пасхальный манифест 1905 г. о веротерпимости, который некоторые люди сравнивали с освобождением крепостных в 1861 г.[89], был воспринят массой американцев как открытие дверей для американских миссий по спасению России[90]. Этот религиозный энтузиазм дополнил оптимизм светских либералов, считавших, что русские смогут внезапно и в один миг заменить традиционное самодержавие современным конституционным правлением, а также перейти от общинной к индивидуальной частной собственности[91].

Кровавые погромы и радикальные стачки конца 1905 г. привели многих американцев в ужас[92]. В последующие годы явная покорность русского народа властям вызвала очередные сомнения в готовности русских к самоуправлению.

Однако торжество выступивших против царизма крестоносцев над русофилами в 1903–1905 гг. оставило глубокий след в американском общественном мнении. После 1905 г. возродившееся Общество Друзей Русской Свободы и особенно его вице-президент Дж.Кеннан продолжали призывать американцев верить в возможность освобождения России от царизма. Эта вера как будто получила новое оправдание весной 1917 г., когда, по меньшей мере, на время показалось, что русский народ сбросил свои оковы и воспринял американские идеалы политической, экономической и религиозной свободы[93].

 Заключение

В период между убийством Александра II (1881) и революционным потрясением (1905) небольшая, но влиятельная группа журналистов и активистов периодически побуждала американцев принять участие в крестовом походе, чтобы освободить и реформировать земли царей, погруженные во тьму и дурно управляемые. Как мы видели, эта миссия была обусловлена не только возросшим политическим реализмом по отношению к царскому угнетению, но также и переориентацией евангелического рвения и филантропической энергии американцев. В противоположность романтическим русофилам, изображавшим Россию страной темных крестьян и одновременно глубокой духовности и благожелательного самодержавного правления, участники крестового похода против царизма утверждали, что русские по природе своей – демократический народ белой расы, скованный религией предрассудков и «средневековым» деспотизмом. По мере того, как миссионерское мышление теснило традиционное русофильство, Россию начинали все более рассматривать как огромное пространство, населенное людьми, которые в будущем станут новообращенными, и как тюрьму, заключенные которой жаждут освобождения.

Включение в миссию освобождения России от политических репрессий и религиозных гонений сопровождалось побочным эффектом: погруженность в проблемы России помогала американцам забыть о множестве внутренних неурядиц и проникнуться большей уверенностью в особых преимуществах США. В то время как русофилы вроде И.Хэпгуд грезили о том, что влияние русской культуры и русской духовности может помочь возродить разлагавшуюся капиталистическую цивилизацию, Дж.Кеннан и другие активисты выступали за кампанию по спасению России, которая бы вдохнула новую жизнь в глобальную миссию Америки.

Преодолев свои религиозные сомнения и избежав чрезмерной поглощенности расовыми проблемами США, первые участники крестового похода за освобождение России создали прецеденты для последующих американских кампаний времен русской революции, Великого альянса (1941–1945) и «холодной войны»[94]. В частности, крестоносцы предвосхитили более поздние кампании, проведя глубокое различие между русским народом, который, как они полагали, был исполнен пылкого проамериканизма, и лидерами царизма, которые, по их утверждениям, закоснели в своей ксенофобии. Во время последующих кампаний, как и в 1885–1905 гг., энтузиазм американцев возникал не столько из трезвого анализа политических процессов, сколько из опьяняющего универсализма, который мог быстро обернуться разочарованием, пессимизмом и презрением с оттенком расовых предрассудков. Отсюда следует, что, хотя американские кампании за освобождение и переустройство России часто рассматривают главным образом как попытки трансплантации «демократии», анализ истоков первого крестового похода дает основания предположить, что в имеющем вековую историю порыве к «освобождению России» важное значение имели расовые и религиозные аспекты.

 


[1] Buel J.W. Russian Nihilism and Exile Life in Siberia: A Graphic and Chronological History of Russia’s Bloody Nemesis, and a Description of Exile Life in All Its True But Horrifying Phases. St. Louis, 1883, 1884. P.442–449, 80, 94, 99, 186, 30, 537–542. Новая версия этой книги вышла в 1899 г. под заглавием: A Nemesis of Misgovernment: Republican, Monarchical, and Empirical Governments.

[2] См.: The American Image of Russia, 1775–1917 / Ed. E.Anschel. N.Y., 1974. особенно: P.118–121; Laserson M.M. The American Impact on Russia, 1784–1917: Diplomatic and Ideological. N.Y., 1950. особенно: р.136–138, 195; Mayers D. The Ambassadors and America’s Soviet Policy. N.Y., 1995. P.19, 25; Raeff M. An American View of the Decembrist Revolt // Journal of Modern History. 1953. September. Vol.XXV. №3. P.290–292; Saul N. Concord and Conflict: the United States and Russia, 1867–1914. Lawrence, KS, 1996. особенно: р.97–102, 117–121; Idem. Distant Friends: the United States and Russia, 1763–1867. Lawrence, KS, 1991.

[3] Babey A.M. Americans in Russia, 1776–1917: A Study of the American Travelers in Russia from the American Revolution to the Russian Revolution. N.Y., 1938. P.37–65; Bailey T.A. America Faces Russia: Russian-American Relations from Early Times to Our Day. Ithaca, 1950. P.108–135; 140; 142; Daniloff N. George Kennan and the Challenge of Siberia // Demokratizatsiya. Fall 1999. Vol.7. № 4. P.601–602; Gaddis J.L. Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (New York, 1990). особенно: P.28–31; Laserson M.M. American Impact on Russia. P.173, 368, 360, 376–377, 380; Malia M. Russia under Western Eyes: From the Bronze Horseman to the Lenin Mausoleum. Cambridge, MA, 1999. P.181–182; Карпачев М.Д., Логунова Т.В. Американский публицист Джордж Кеннан о революционном движении в России // История СССР. 1988. №5. С.189–199.

[4] LaFeber W. The American Search for Opportunity, 1865–1913. Vol.II // The Cambridge History of American Foreign Relations. Cambridge, England; N.Y., 1993. особенно: P.33, 111, 121, 137–138, 171–172, 190–191; Williams W.A. American-Russian Relations 1781–1947. N.Y., 1952. P.24–47; Idem. Brooks Adams and American Expansion // Behind the Throne: Servants of Power to Imperial Presidents / Eds. T.J.McCormick, W.LaFeber. Madison, 1993. P.21–34; Idem. The Roots of the Modern American Empire. N.Y., 1969. P.162–165, 188.

[5] Beveridge A.J. The Russian Advance. N.Y., 1904. особенно: P.311–318; Letters of Henry Adams / Ed. W.C.Ford. Boston, 1930. особенно: Vol.II. P.339–344; The Letters of Theodore Roosevelt / Ed. E.E.Morrison. Cambridge, MA, 1951. Vol.I. P.646–647, 656, 769; Vol.II. P.1053; Vol.III. P.15; Vol.IV. P.829; Lodge H.C. Some Impressions of Russia // Scribner’s Magazine. 1902. May. Vol.XXXI. P.570–580, особенно: P.575.

[6] См., например: Beale H.K. Theodore Roosevelt and the Rise of America to World Power. Baltimore, 1956. P.262; Ford A.H. America’s Agricultural Regeneration of Russia // Century. 1901. August. Vol.LXII. №4. P.501–507; The Letters of Theodore Roosevelt. Vol.II. P.1051–1052; Vol.III. P.105–106, 112; Russian Factories in Central Asia // Bradstreet’s. 1889. March 16. P.170; The United States and Manchuria // Harper’s Weekly. 1903. May 9. №47. P.769–770.

[7] О пробуждении интереса американцев к экономическому развитию России см.: Carstensen F.V. American Enterprise in Foreign Markets: Studies of Singer and International Harvester Company in Imperial Russia. Chapel Hill, 1984; Davies R.B. Peacefully Working to Conquer the World: Singer Sewing Machines in Foreign Markets, 1854–1920. N.Y., 1976; Queen G.S. The United States and the Material Advance in Russia, 1881–1906. N.Y., 1976. О деятельности филантропов см.: Curti M. American Philanthropy Abroad: A History. New Brunswick, NJ, 1963. P.101–119; Smith H.F. Bread for the Russians: William C. Edgar and the Relief Campaign of 1892 // Minnesota History. 1970. Spring. Vol.42. №1. P.54–62; Simms J.Y., Jr. Impact of Russian Famine, 1891–1892, Upon the United States // Mid-America. 1978. October. Vol.60. №3. P.171–184; Smith S. From Relief to Revolution: American Women and the Russian-American Relationship // Diplomatic History. 1995. Fall. Vol.19. №4. P.605–606. О первых религиозных миссиях см.: Foglesong D.S. Redeeming Russia? American Missionaries and Tsarist Russia, 1886–1917 // Religion, State and Society. 1997. December. Vol.25. №4. P.353–368; Malone D.C. A Methodist Venture in Bolshevik Russia // Methodist History. 1980. July. Vol.XVIII. P.239–261; Mehr K. The 1903 Dedication of Russia for Missionary Work // Journal of Mormon History. 1987. Vol.13. P.111–121; Saul N. Concord and Conflict. P.298–300.

[8] Депеша А.П.Кассини. 14/27 января 1904 г.; депеша П.П.Розена. 17/30 ноября 1905 г. // Россия и США: дипломатические отношения. 1900–1917. М., 1999. с.365–369.

[9] Rogin M. American Political Demonology: A Retrospective // Rogin M. Ronald Reagan: The Movie. Berkeley, 1987. P.284. Хотя автор пишет об СССР ХХ века, идею «темного двойника» можно применить к позднеимперской России. Как проницательно указывают издатели нового ценного сборника документов, в начале ХХ века американцы составили отрицательный образ России как «других» США. См.: Россия и США. с.359 (комментарий Ю.В.Басенко, М.И.Журавлевой, Е.Ю.Сергеева).

[10] См. в особенности: Good J.E. America and the Russian Revolutionary Movement, 1888–1905 // Russian Review. 1982. July. Vol.41. №3. P.273; Griffin F.C. Protesting Despotism: American Opposition to the U.S.–Russian Extradition Treaty of 1887 // Mid-America. 1988. Vol.70. №2. P.96; Stults T. George Kennan: Russian Specialist of the 1890s // Russian Review. 1970. July. Vol.29. №3. P.285; Travis F. George Kennan and the American–Russian Relationship, 1865–1924. Athens, Ohio, 1990; Меламед Э.И. Джордж Кеннан против царизма. М., 1981.

[11] Венчурное предприятие, начатое частной американской компанией, как попытка строительства телеграфной линии, соединяющей Россию и США.

[12] Кеннан – К.А.Дана. Черновик, приблизительно 19 июля 1881 г. // New York Public Library (далее – NYPL). Kennan Papers. Box1; Kennan G. Siberia – The Exiles’ Adobe // Journal of the American Geographical Society of N.Y. 1882. Vol.XIV. P.57–58; Travis F. George Kennan. P.46–47, 77, 84.

[13] Письмо Кеннана редактору «The Washington Chronicle», перепечатано в: Armstrong W.J. Siberia and the Nihilists: Why Kennan Went to Siberia. Oakland, CA, 1890. P.95–107.

[14] См., например: Kennan G. Siberia and the Exile System. Vol.I–II. L., 1891. Vol.II. P.4, 6, 14.

[15] Ibid. Vol.I. P.171–174, 181–187, 234–240; Vol.II. P.119, 452–454; Travis F. George Kennan. P.87–88, 125–132, 50–51, 111.

[16] Джордж Кеннан – Кенту Кеннану. Рождество 1916 г. // NYPL. Kennan Papers. Box 10; «Objections and Difficultes» (Недатированные рукописные заметки), около 1871 г. // Library of Congress (далее – LC). Kennan Papers. Box 56.

[17] Джордж Кеннан – Эмелине Кеннан. 1 января 1899 г. // LC. Kennan Papers. Box 15.

[18] Кеннан – Элис Стоун Блэквел. 29 декабря 1917 г. // LC. Kennan Papers. Box 7; Kennan G. Siberia and the Exile System. Vol.II. P.117–123;

[19] Джордж Кеннан – Кенту Кеннану. Рождество 1916 г.; Laserson M.M. American Impact on Russia. P.379–380; Travis F. George Kennan. P.87–88, 125–132, 50–51, 111; Volkhovsky F. George Kennan in Tomsk // Free Russia. 1894. January. Vol. IV. №6. P.6–8.

[20] Kennan G. The Russian Police // Century. 1889. April. Vol.XXXVII. №6. P.890–893; Travis F. George Kennan. P.171, 158.

[21] См., например: Clifford D.P. Mine Eyes Have Seen the Glory: A Biography of Julia Ward Howe (Boston, 1979) P.262–269. Хоу была одной из основательниц Общества Американских Друзей Русской Свободы.

[22] The Last Appeal of the Russian Liberals // Century. 1887. November. Vol.XXXV. P.50–63. Сходным образом, Кеннан пытался представить «нигилизм» как явление, по природе своей скорее западное, нежели восточное. См.: Kennan G. Siberia and the Exile System. Vol.II. P.431.

[23] Ср.: Laserson M.M. American Impact on Russia. P.777, 380; Wilson F. Muscovy: Russia Through Foreign Eyes, 1553–1900. L., 1970. P.215, 295.

[24] Kennan G. Siberia and the Exile System. Vol.II. P.123–124.

[25] Ibid. Vol.I. P.VI. Акцент, который Кеннан делал на преклонении русских перед Америкой, вводил в заблуждение. как показывают многочисленные исследования, отношение русских к Америке было противоречивым и двусмысленным. См. в особенности: Good J.E. «I'd Rather Live in Siberia»: V.G.Korolenko's Critique of America, 1893 // The Historian. 1982. February. Vol.XLIV. №2. P.190–206; Gleason A. Republic of Humbug: The Russian Nativist Critique of the United States, 1830–1930 // American Quarterly. 1992. March. Vol.44. №1. P.1–23; Hecht D. Russian Radicals Look to America, 1825–1894. Cambridge, MA, 1947; Rogger H. America in the Russian Mind – or Russian Discoveries of America // Pacific Historical Review. February 1978. Vol.XLVII. №1. P.27–52; Гросул В.Я. Российская политическая эмиграция в США в XIX в. // Новая и новейшая история. 1994. №2. С.49–69; Малькова И.К. История и политика США на страницах русских демократических журналов «Дело» и «Слово» // Американский ежегодник, 1971. с.273–294.

[26] О двух проявлениях того же чувства см.: Twain M. A Connecticut Yankee in King Arthur's Court (1889). N.Y., 1971. особенно: P.129; Russia's Abolition of Private Saloons // Review of Reviews. Перепечатано в: Public Opinion. 1895. September 5. Vol.XIX. P.301–302.

[27] Kennan G. A Voice for the People of Russia. P.462–466.

[28] Kennan G. Campaigning in Cuba. N.Y., 1899. P.1; Travis F. George Kennan. P.289–290.

[29] Kennan G. Campaigning in Cuba. P.2–3, 20, 176. Другие упоминания о России и Сибири см.: Ibid. P.27, 103, 176, 177.

[30] Ibid. P.193–194.

[31] См.: Kennan G. The Russian People: Repression and Oppression // The Outlook. 1914. July 18. P.647–650.

[32] См., например, С.М.Степняка (Кравчинского), процитированного в: Free Russia. 1892. October. Vol.III. №3. P.5–6.

[33] Free Russia. 1894. June/July. Vol.14. № 11–12. P.2.

[34] Foulke W.D. A Hoosier Autobiography. N.Y., 1922. P.2–4, 221; Idem. Slav or Saxon. 1887. P.141; Violette A.J. William Dudley Foulke and Russia // Indiana Magazine of History. 1986. March. Vol.LXXXII. №1. P.69–96.

[35] Письмо Фулка. Июнь 1887 г. (опубликованоое как памфлет) // LC. Foulke Papers. Box 3; A New Fugitive Slave Law // Free Russia. 1893. June. Vol.III. №11. P.9; Violette A.D. William Dudley Foulke… P.80. См. также: Bailey T.A. America Faces Russia. P.158; Free Russia. 1893. March. Vol.III. №8. P.5, 10, 11.

[36] Notes of the Month // Free Russia. 1893. March. Vol.III. №8. P.2; Russia and the United States // Free Russia. 1891. April. №9. P.7.

[37] Ibid. 1893. April. Vol.III. №9. P.6, 13, 14; June. Vol.III. №11. P.13.

[38] Evening Post (N.Y.). 1890. March 1 (Перепечатано в: Public Opinion. 1890. February 22, March 8. Vol.VIII. P.468, 512–513); Ledger (Philadelphia). 1890. February 17. См. также редакционные статьи из «Tribune» (Нью-Йорк), «Commercial Gazette» (Цинцинати), «Courier-Journal» (Луисвиль), перепечатанные в: Public Opinion. 1890. Febraury 22, April 19, June 7, August 9.

[39] Free Russia. 1893. July. Vol.III. №12. P.3.

[40] Evening Transcript (Boston). 1889. October 16. цитируется в: Compliments of the Press on Mr. George Kennan's Lectrures. Circular. October 1 1892 // LC. Kennan Papers. Box 56.

[41] Noble. American Notes // Free Russia. 1892. June. P.14–15.

[42] Foulke W.D. Slav or Saxon. 1887. P.38; Ibid. 1899. P.37; Фулк – Дж.К.Ропесу. 12 мая 1899 г. // LC. Foulke Papers. Box 3.

[43] См.: Abbott L. Reminiscences. Boston, 1915; P.438; Brown I.V. Lyman Abbott: Christian

Evolutionist. Cambridge, MA, 1953. P.173, 91; Noble. American Notes. P.14–15.

[44] Hutchison. Errand to the World. P.43, 86, 103–111; Marty M.E. Righteous Empire: The Protestant Experience in America. N.Y., 1970. P.188–198; McLoughlin W.G. Revivals, Awakenings, and Reform: An Essay on Religion and Social Change in America, 1607–1977. Chicago, 1978. P.141–178.

[45] Kennan G. A Sacrilegious Fox Hunt // A Russian Comedy of Errors. N.Y., 1915. P.241–256; Idem. A Voice for the People of Russia // Century. 1893. July; Idem. Which is the Civilized Power? // The Outlook. 1904. October 29. P.516–520.

[46] Free Russia. 1893. June. Vol.III. №11. P.3; July. Vol. III. №12. P.15–16; 1894. January. Vol.IV. №6. P.1, 5, 8; April. Vol.IV. №9. P.1–2.

[47] Ibid. 1892. October. Vol.iii. №3. P.1–2.

[48] Ibid. 1894. March. Vol.IV. № 8. P.3. Сходные взгляды находим у Фулка: Foulke W.D. Slav or Saxon. 1887. P.36–37; Ibid. 1899. P.35–36.

[49] Hamlin C. The Dream of Russia // Atlantic Monthly. 1886. December. Vol. LVIII. P.771–782; Is Russian Progress a Deterrent to Missions? // Presbyterian, Philadelphia. Перепечатано в: Public Opinion. 1898. May 26. Vol.XXIV. P.658. Комментарий «Courier-Journal» (Луисвиль) перепечатан в: Public Opinion. 1890. August 9. Vol.IX. P.412. Более подробное рассмотрение см.: Foglesong D.S. Redeeming Russia.

[50] Free Russia. 1893. April. Vol.III. №9. P.1; August. Vol.IV. №1. P.2; 1894. June/July. Vol.IV. №11–12. P.1–3. редакционные статьи, направленные против соглашения об экстрадиции, перепечатаны в: Public Opinion. 1893. April 29, May 13, June 17; Travis F. George Kennan. P.206–207, 222–223.

[51] Струве – Гирсу. 22 марта/3 апреля 1889 г., 13/25 февраля 1890 г., 14/26 февраля 1890 г. // Архив внешней политики Российской империи. Москва. Ф. Канцелярия МИД. Оп.470. Д.96. Ч.II. Л.6–14; Д.104. Ч.II. Л.29–32; Кантакузин – Чичкину. 1/13 февраля 1893 г. // Там же. Д.101. Ч.II. Л.198–202; Кассини – Ламcдорфу. 14/27 февраля 1901 г. // Там же. Д.105. Ч.II. Л.279–280; Меламед Э.И. Джордж Кеннан против царизма. С.72–73.

[52] Хотя подробного анализа воззрений Хэпгуд не опубликовано, некоторые исследователи признали ее роль. См.: Saul N. Concord and Conflict. P.290–291, 321–327; Wilson F. Muscovy. P.215; Александров В. Изабелла Хепгуд: граф Толстой дома // Вопросы литературы. 1984. Февраль. №2.

[53] Dole N.H. Truth About Russia // The Bookman. 1895. May. Vol.1. P.259–260; Hapgood I.F. Russian Rambles. Boston, 1895.

[54] Hapgood I.F. The Russian Peasant: How and Where He Lives // The Craftsman. 1906. February. Vol.9. P.647; Idem. Russian Rambles. P.VII; Said E. Orientalism. N.Y., 1978. P.118; Travis F. George Kennan. P.132. См. также: Hapgood I.F. The Russian Crisis // Nation. 1906. January 18. Vol.82. P.58.

[55] [Hapgood I.F.]. Kennan's Siberia // Nation. 1892. January 14. Vol.54. №1385. P.35–36.

[56] Hapgood I.F. Russian Rambles. P.76, 62–65, 48–49, 49–50, 90, 97.

[57] Ibid. P.vi, xi, 91, 102.

[58] Ibid. P.142–146; Хэпгуд – Льву Толстому. 5 января и 6 февраля 1889 г.; Хэпгуд – Татьяне Толстой. 9 июня и 18 сентября 1892 г. Автор признателен профессору Роберту Уайттекеру из Городского университета Нью-Йорка за предоставленные им копии переписки Хэпгуд с семейством Толстых. Эти письма хранятся в музее Толстого в Москве.

[59] [Hapgood I.F.]. Kennan's Siberia // Nation. 1892. Vol.54. January 14. №1385. P.35–36; January 21. №1386. P.55–57.

[60] См.: Nation. 1897. September 9. P.210; 1905. June 8. P.450; October 19. P.324; 1906. January 18. P.58.

[61] Hapgood I.F. Russian Rambles. P.VII,332, 129, 109.

[62] Stepniak's Last Work // Nation. 1896. January 30. Vol.62. №1596. P.104.

[63] Hapgood I.F. Russian Rambles. P.159, 281, 57–58.

[64] Ibid. P.59, 236, 311, 330, 258–259, 206. См. также: The Russian Peasant. P.660.

[65] Ср.: Said E. Orientalism. особенно: P.96.

[66] The Russian Peasant. P.650, 659; Hapgood I.F. Ambassador Sergyei [sic] Iulitch Witte: Russia's Man of the Hour // The Craftsman. 1905. November. Vol.9. P.157–165.

[67] Nation. 1892. January 21. Vol.54. №1385. P.56; 1896. January 30. Vol.62. №1596. P.105. См также: The Russian Peasant. P.661.

[68] Nation. 1893. September 21. Vol.57. №1473. P.216.

[69] Ibid. 1895. February 21. P.150; ХэпгудЛ.Толстому. 22 июля 1897 г. (Документ хранится в Музее Толстого; копия любезно предоставлена Р.Уайттекером); Hapgood I.F. A Service Book of the Holy Orthodox Catholic Church. Boston, 1906. См. также: Idem. America and the Russian Church // New York Times. 1918. July 2. P.12.

[70] Hapgood I.F. The Russian Church: Its Spiritual State and Possibilities // The Outlook. 1896. June 20. Vol.LIII. P.1142–1146. См. также: Nation. 1896. May 21. Vol.62. №1612. P.402; Stults T. Imperial Russia Through American Eyes. P.232.

[71] Nation. 1900. November 29. Vol.71. P. 432; 1905. June 8. Vol.80. P.450; 1906. January 18. Vol.82. P.57–58.

[72] Dole N.H. Truth About Russia. P.260.

[73] Nation. 1895. February 21. Vol.60. №.1547. P.150; 1900. November 29. Vol.71. №1848. P.432.

[74] Abbott L. The Basis of an Anglo-American Understanding // North American Review. Vol.166. №5. P.513–521; Adams B. The Spanish War and the Equilibrium of the World // Forum. 1898. August. Перепечатано в: America's Economic Supremacy. P.1–25; LaFeber W. The American Search for Opportunity. P.138, 172; Mills D. Which Shall Dominate – Saxon or Slav? // North American Review. 1898. June. Vol.166. №6. P.729–739.

[75] Bonsal S. The Convict System in Siberia // Harper’s New Monthly Magazine. 1898. August. Vol.XCVII. P.327–342; Pierce H.H.D. The Russian Paternalism // Atlantic Monthly. 1902. October. Цитируется в: Public Opinion. 1902. October 23. Vol.XXXIII. P.522; Ralph J. Awakened Russia // Harper’s New Monthly Magazine. 1898. May. Vol.XCVI. P.817–836; Idem. The Czar’s People // Ibid. June. Vol.XCVII. P.3–24. Siberia No Longer a Penal Colony // Public Opinion. 1899. August. Vol.XXVII. P.139; Williams S.M. The New California // Munsey’s Magazine. 1902. March. Vol.XXVI. №6. P.753–764.

[76] Russian Notes. July 1901 // LC. Beveridge Papers. Box 321; Beveridge A.J. The Russian Advance. P.13, 319, 336, 338, 342, 386, 394–395, 397, 460; Bowers C.G. Beveridge and the Progressive Era. N.Y., 1932. P.206; Braeman J. Albert J. Beveridge: American Nationalist. Chicago, 1971. P.56–57, 62–65; Wright G.F. Asiatic Russia. N.Y., 1902, 1903; Idem. The Russian Peasant // Nation. 1905. November 23, 30. Vol.81. P.420–422, 441–442.

[77] McPherson. The Abolitionist Legacy. P. 367–369.

[78]Bailey T.A. America Faces Russia. P.179–182; Schoenberg P.E. The American Reaction to the Kishinev Pogrom of 1903 // American Jewish Historical Quarterly. 1974. March. Vol.LXIII. №3. P.262–283; Shankman A. Brothers Across the Sea: Afro-Americans on the Persecution of Russian Jews, 1881–1917 // Jewish Social Studies. 1975. Spring. Vol.XXXVII. №2. P.114–121.

[79] Abbott L. Reminiscences. P.424; The Outlook. 1902. March14, April 25 (цитата), May2, May 17, June13; 1903. June 6; McPherson. The Abolitionist Legacy. P.334, 373. См. также: Frederickson G.M. The Black Image in the White Mind: The Debate on Afro-American Character and Destiny, 1817–1914. N.Y., 1972. P.299–302; Logan. The Betrayal of the Negro. P.272–273;

[80] Clymer K.J. John Hay: The Gentleman as Diplomat. Ann Arbor, 1975. P.145–156; Dennett. John Hay. особенно: P.400–405; Letters of Theodore Roоsevelt. Vol.III. P.478, 497, 500–501, 508, 520, 532.

[81] См.: Johnston C. The Manchurian War-Scare // Harper’s Weekly. 1903. May 23. P.877; Редакционные статьи в: Harpers Weekly. 1903. May 16, June 6, November 21; Wright G.F. Asiatic Russia. P.475.

[82] Foulke W.D. A Hoosier Autobiography. P. 124.

[83] Хэпгуд – Л.Толстому. 19 февраля 1903 г. (Копия письма из музея Толстого в Москве любезно предоставлена Р.Уайттекером.)

[84] American Friends of Russian Freedom // Free Russia. 1904. April 1. P.40. См. также: The Friends of Russian Freedom in America // Ibid. 1906. April 1. P.10.

[85] Элис Стоун Блэквелл – Феликсу Волховскому. 20 ноября 1903 г. // HIA. Volkhovsky Papers. Box 9; The United States and Russia: A Reexamination of the Traditional Friendship Between Them in the Light of the Past and Present History // Public Opinion. 1903. May 21. Vol.XXXIV. P.680.

[86] См., например, политические карикатуры в: New York World. 1905. January 25, February 3, February 6.

[87] Thompson A.W., Hart R.A. The Uncertain Crusade: America and the Russian Revolution of 1905. Amherst, MA, 1970; Travis F. The Kennan-Russell Anti-Tsarist Propaganda Campaign Among Russian Prisoners of War in Japan // The Russian Review. 1981. July. Vol.40. №3. P.263–277.

[88] Free Russia // Independent. 1905. November 2.

[89] См., например: Посол Джордж Мейер – президенту Рузвельту. 5 мая 1905 г. // DeWolfe Howe M.A. George von Lengerke Meyer: His Life and Public Services. N.Y., 1920. P.149.

[90] Foglesong D.S. Redeeming Russia.

[91] Harper’s Weekly. 1903. November 28; 1904. February 20, March 12, July 23.

[92] Thompson A.W., Hart R.A. The Uncertain Crusade.

[93] Алексей Аладин – Кеннану. 4 июня 1907 г. // LC. Kennan Papers. Box 3; Foglesong D.S. America’s Secret War Against Bolshevism: U.S. Intervention in the Russian Civil War, 1917–1920. Chapel Hill, 1995; Travis F. George Kennan.

[94] См.: Фоглесонг Д.С. «"Бог сидит в углу – но ждет": американская мечта о преобразовании России во время Второй мировой войны» – статья должна выйти в журнале «Новая и новейшая история». 2003. №1; Foglesong D.S. Roots of ‘Liberation’: American Images of the Future of Russia in the Early Cold War // The International History Review. 1999. March. Vol.XXI. №1. P.57–79; Hixson W.L. Parting the Curtain: Propaganda, Culture, and the Cold War, 1945–1961. N.Y., 1997.