Юрий Бялый 

ЗВЕЗДА ИЛИ СМЕРТЬ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ 

  

The intelligentsia is characterized by the aspiration for the integral understanding of the world, namely cholizm. The study of the history of the russian intelligentsia shows that the typical features of the russian intellectuals were always the contradiction between strivings and possibilities, the gap between mithological reality of the cholistic models and their intellectual and technological insufficiency, Utopia and practice. It became especially apparent during the «perestroika» and «postperestroika» period. It became obvios that in todays supercomplicated world with its postmodernist games trends, the usial intellectual apparatus became old-fashioned and stale for the explanation of the heart of the problem. At the same time the world without any alternatives is dead, but the only alternative to the «world of the games» is now the cholism, which requires the synthesis with the intellectual collectiv subjectivity, that, perhaps, represents the formula of the community-deal for the XXI century.

  

  

«...И некому молвить
из табора улицы темной...»

О.Мандельштам

«...Улица корчится безъязыкая,
ей нечем кричать и разговаривать...»

В.Маяковский

 

Сегодня почти все группы в политическом спектре России, в том числе и те, кто недавно клялся в верности «курсу реформ» и лично господину (товарищу) Ельцину, но объявляют себя оппозицией, представлены в своей волевой или хотя бы активной части в первую очередь интеллигенцией. Поэтому сейчас, говоря о власти или об оппозиции, приходится говорить об абсолютно подавляющей части той нынешней интеллигенции, которая в той или иной мере соотносит себя с политикой.

И, говоря о ней, снова и снова приходится обращаться к тем многократно описанным и предъявленным обществу (от славянофилов до последних работ А.Зиновьева и политических философов «Новой волны») родовым свойствам (дефектам, вине, беде) этой политизированной интеллигенции, на которых «кажинный раз на эфтом самом месте» спотыкается Россия.

Но в чем же именно беда и вина? И что же все-таки такое есть русская интеллигенция и что сегодня с ней происходит?

Интеллигенция или интеллектуалы

 

Многие отечественные «буревестники» грядущей либеральной эпохи (Ю.Афанасьев, Ю.Левада, Е.Боннер) уже давно и категорически утверждают, что в новой России интеллигенции не должно быть и не будет, а будут настоящие интеллектуалы, элита, «как у них». Традиция эта давняя и идет еще от полемики с народничеством в прошлом веке и от некоторых авторов знаменитых «Вех» (Бердяев и особенно Струве), отчетливо противопоставивших себя и себе подобных как конструктивный «образованный класс» — малообразованной и деструктивной «интеллигенции» или «интеллигентщине».

Не будем воспроизводить весь спектр противоречивых, но во многом справедливых обвинений в адрес интеллигенции, накопленных русской социальной критикой, начиная с ранних славянофилов и кончая перестроечной публицистикой, равно как и контраргументы и возражения в защиту. Тем более что и критика, и апологетика достаточно содержательно и последовательно изложены уже в начале нашего века (сборники «Проблемы идеализма», «Вехи», «Интеллигенция в России», «Из глубины» и т.д.). Отметим лишь наиболее важное для нашей темы.

В большинстве «обвинительных заключений», следующих одно за другим вот уже полтора века, в оппозиции понятий «интеллектуалы — интеллигенция» второе социальное явление весьма решительно, с привлечением обширной социологической аргументации и ссылок на авторитеты, предъявляется в виде уродливого, нежизнеспособного и вредного порождения российского варварства и модернизационных провалов отечественной истории. При этом, на фоне противоречивых и неясных по объему понятий, основным аргументом антиинтеллигентских инвектив служит тезис об интеллигенции как доморощенных «недоинтеллектуалах».

Между тем интеллигенция и интеллектуалы — явления очень разные, относящиеся к совершенно различным цивилизационным пространствам и решающие совершенно несхожие социальные задачи. Принципиальные отличия латинских этимологических первоисточников понятий: intellectualis — рассудочный, умственный и intelligens — понимающий, разумный отнюдь не случайны.

Интеллектуал — продукт специфически западноевропейского развития, социально востребованный как массовое явление в новоевропейское время в условиях преимущественно эволюционного движения социально-государственных систем. Главной характеристикой этого времени оказывается уже давно реализованный цивилизационный выбор, уже несомненное стратегическое целеполагание в социальной сфере, основанное на идее гражданского общества, состоящего из эгоистичных и целеустремленных, рационально отстаивающих свои локальные интересы индивидов. Демократия при этом — механизм выявления равнодействующей локальных частных интересов в политической, экономической и социальной сфере, т.е. воли политически активного (а не абсолютного) большинства и реализация этой воли специалистами управления.

Таким образом, европейское Новое время — уже сделанная ставка на определенным образом понятую и, более того, религиозно освященную (протестантизмом) рассудочную эффективность, базирующуюся на глубоком разделении учреждений, институтов и типов труда. Интеллектуал — рациональный, аналитичный, профессиональный жрец этой эффективности в строго определенном (хотя иногда весьма просторном) храме, в своей четко очерченной сфере деятельности, и для него сущностно противоестественно всерьез внедряться в другие храмы и молиться иным богам. По-русски это — просто специалист умственного труда в определенной области (с позиций российской интеллигенции, как известно, «подобный флюсу»). И все.

Интеллигент — явление совершенно иное. Представляется, что одним из главных родовых свойств сформированного русской и советской культурой типа личностного сознания является его холистичность — тяга к целостному мироощущению, стремление хотя бы мифологизированно «объять необъятное». И практически опробованное в политической истории России («Третий Рим» и доктрина «Православного Царства», коммунизм), и оставшееся в виде теорий и книжных социальных проектов («софийность» религиозной философии рубежа веков, «философия общего дела» Федорова, «тектология» Богданова, «евразийство» Трубецкого, Г.Вернадского и др., «народная монархия» Солоневича и т.д.), — любые социально-философские поиски русской цивилизации несут на себе печать всеохватного, всепроникающего, универсалистского холизма.

Холизм этот, конечно же, не случаен. Россия как социокультурный и государственный субъект строилась на мощном и накаленном духовном фундаменте Русского Православия, которое, по сути, было «отдающим», несущим благую весть всем, кто может слышать и прозреть. Язык «несущего весть» должен был, хотя бы для того чтобы быть услышанным, стать универсальным языком повествования об Универсуме. С другой стороны, Россия всегда существовала и формировалась на стыке двух наиболее активных и очень контрастных цивилизационных миров — Европейского христианского и Азиатского исламского, что требовало глубокой мировоззренческой работы, способной поднять российские смыслы над этими мирами в некоем содержательном, неэклектичном смысловом синтезе. Позже очень сходные задачи ставил особый имперский характер государственности, связанный с отсутствием материальных и демографических ресурсов для силового удержания и культурной ассимиляции огромной территории с крайне разнородным населением, а значит — требующий чрезвычайного внимания к ресурсу смысловому.

Такой особый тип формирования — крайне редкий в мировой истории, ибо чаще всего заканчивался либо быстрым государственным крахом из-за культурно-религиозной неконкурентоспособности и нецелеустремленности (номадические империи средневековья), либо снижением накала смыслового универсализма, появлением некоего культурно-смыслового «уюта» в результате ослабления трансцивилизационных вызовов (Испания после Реконкисты). Но этот тип, с необходимым постоянным совмещением двойной (собственной этнорелигиозной плюс имперско-государ-ственнической) идентичности, не мог не востребовать холизма: и как средства синтеза этих идентичностей в духе и в деятельности, и как способа напряженной межкультурной коммуникации.

Холизм этот всегда императивно требовал соединения священного и обыденного, небесного и земного единым смыслом, общей великой и всемирной целью (Третий Рим, мировой коммунизм).

Холизм этот всегда включал востребование социальной энергетики при движении к этой великой цели через утопическую, яркую и накаленную идеологию.

Холизм этот всегда призывал и использовал для исторического движения России неординарную и сильную личность — харизматического лидера.

Центром и точкой схода русского холизма всегда являлся идеал — мировая или имперская идея высокого религиозного звучания, и именно от лица этой идеи разворачивалась идеология, и именно на нее опирался лидер.

Все исторические прорывы России связаны с реализовавшимся триединством крупной государственной или надгосударственной идеи, универсалистской утопии и яркого харизматика, и все они берут отсчет со смысловой смуты, инициированной предыдущей деградацией старой триады.

Вырываясь из тисков феодальных и конфессиональных иерархий как формы организации материальной и идеальной жизни, Запад последовательно освобождался от посредников между собой и миром, собой и Абсолютом (гражданское общество и протестантизм), «приручал» общество и Абсолют и в значительной мере избавил личность и от общества, и от Абсолюта. В России в силу ее религиозной истории всегда было неприятие посредников, ощущение прямой, личной включенности в целостность. По-видимому, с этим связаны и отсутствие в русской истории развитых феодальных иерархий, и крайне болезненный процесс становления абсолютизма в формах «царь — посредник между народом и Абсолютом» (вспомним максиму Ивана Грозного из письма Курбскому: «...я один за вас и Россию перед Богом ответчик»), и тип российской сельской общины. (Заметим здесь, что еще недавно священник нередко избирался из общины и лишь утверждался в должности церковной иерархией).

Этот традиционный холизм русского мироощущения, в религиозной и социальной сфере наиболее отчетливо проявляемый понятием соборности, с одной стороны — всячески уклоняется от таких типов социального разделения, в которых могут появиться сферы несоборного регулирования, отданные на откуп специализированному жречеству и чиновничеству, а с другой — предопределяет личную и жертвенную ответственность каждой «души» за «целое» мира и социальной общности.

Наиболее сложной проблемой холистического цивилизационного типа во все более усложняющемся мире являются технологии реального народовластия, в которых каждый интуитивно понимаемый и мучительно рождаемый смысл, глас каждой души по любой сущностной проблеме может быть услышан и принят во внимание.

Россия изобрела такую технологию, которая и называется интеллигентностью. Интеллигент — человек, главной внутренней потребностью которого является целостное понимание и объяснение мира, идущее от личной ответственности за этот мир: понимание через со-чувствие, в-живание, со-участие; объяснение через со-отнесение, про-говаривание, творение мифа, создание наглядных образов целостности. Вопрос, таким образом, не в образованности или не столько в образованности, а в том, насколько императивно, постоянно, напряженно взыскуется целостность. Соответственно, интеллигенция — «болеющий всеми болячками мира» преобразователь недо-осмысленного, предъ-явленного океана массового народного сознания в такое состояние внятной артикуляции, сравнения, оценки, которое позволяет уже предметно материализовать, в той или иной мере осуществлять рожденные смыслы, мифы, стремления народа и на этой основе осуществлять выбор цивилизационно-государственной траектории. Или, если угодно, интеллигенция — тот свой, незаемный, ум и тот аршин, который призван понять и измерить Россию.

Для интеллигентского сознания образ целостности, модели сущего и должного мироустройства являются одними из наивысших ценностей. Принципиально ценностный характер этого сознания не может обойтись без «смысла жизни» — онтологических оснований, от лица которых легитимируется вся сфера деятельности.

Будучи глубоко, реально, по сути народной (это касается и дворянско-разночинных дореволюционных корней, и «рабоче-крестьянской» послереволюционной генерации), интеллигенция является полномочным выразителем тех крайне противоречивых и сложных традиций, архетипов и социокультурных кодов, которые определяют историческую преемственность, самость и особость России. Будучи, как правило, образованной и открытой всему новому, в том числе инокультурному смысловому полю, интеллигенция пропускает через себя этот внешний смысловой поток, сопрягает его с отечественным смысловым пространством, продумывает и проговаривает, оценивает, создает мыслительные образы и модели целостности, фильтрует второстепенное и транслирует важное в самую широкую народную гущу. Фонетическое сходство слова с английским «intelligence» — разведка — тоже вряд ли случайно: интеллигенция есть смысловая разведка и контрразведка России.

Выражая продуманное и важное как целостность на всех доступных интеллигенции и народным массам языках — слова, науки, музыки, техники, символа, архитектуры и так далее, — она проявляет, делает видимым тот спектр надежд и стремлений, неотъемлемого и отвергаемого, проклинаемого и благословляемого — смыслов, на котором кристаллизуются ценности, идеалы и идеологии; в этом ракурсе интеллигенция является соборным языком России.

Думание и бормотание дьячка во храме, искание Бога в душе разбойника, накал полемики в марксистских кружках, студенческие споры о смысле жизни, кухонные посиделки с философскими дискуссиями, разговоры в курилках КБ и заводов, неспешные «тары-бары за жисть» мужиков на завалинке — все это интеллигентность. Уже несколько веков отмечаемая иностранцами, характерная даже для самых просвещенных российских кругов нечеткость, рыхлость, невнятность, алогичность и нетематизированность интеллигентских думаний и бормотаний — отнюдь не только и не столько результат дефицита образованности, но в гораздо большей мере — просто оборотная сторона вообще российского и конкретно-интеллигентского холизма. Холизм этот не позволяет ограничить мышление «на тему» рамками исключительно этой темы, ибо прозревает за любой темой богатство и многообразие ее неотъемлемых связей и ассоциаций.

Это думание чаще всего мало похоже на отточенный логический поток Гегеля или рационализм «мозговых штурмов» в интеллектуальных центрах Запада, ибо это совершенно другой тип рефлексии и понимания. Это бормотание редко выражается в ярких предметных формах философских, социологических, этических, политических максим, поскольку это действительно особый язык, на котором только и оказывается возможен разговор об ускользающей целостности.

Но это, иногда внешне малопривлекательное, постоянное думание и бормотание, пожалуй, одно из главных оправданий вчерашнего, сегодняшнего и будущего интеллигентского существования, ибо это думание и бормотание, в котором встречаются и испытывают друг друга на прочность свое и чужое, традиция и новация, Восток, Запад и Россия, улица и высокие кабинеты, дает шанс на реальную смысловую демократию, на возможность общего — соборного — цивилизационного целеполагания.

Однако подчеркнем: только шанс и только возможность, ибо соборное слово народа, во-первых, должно быть оценено, взвешено и пробормотано интеллигенцией, во-вторых, должно быть услышано, понято, принято как народное волеизъявление и поднято на качественно иной уровень интеллектуальными элитами и, в-третьих, должно быть исполнено как Путь России в Мире.

О корнях явления

 

Допетровская Русь — это отмечали многие исследователи — нема и чужда слову-Логосу. Е.Трубецкой, открывший для России и мира северную русскую икону и назвавший ее «умозрением в красках», недоумевал по поводу этой словесной немоты, а Г.Федотов резко определил ее как «паралич языка». У того же Федотова даны достаточно веские объяснения причин этой немоты многовековым отрывом от эллинской и латинской книжности, от внутренней культурной полемики и диалога с инокультурным любомудрствованием.

Представляется, что одной из главных причин и этого отрыва, и этой немоты являлись глубокая и, главное, холистическая религиозность русской культуры. С одной стороны, здесь налицо инстинктивное понимание того, что священная целостность плохо поддается слову произнесенному, дробится и искажается в нем; Логос в этом случае ощущается как грех разъятия и искажения святыни. С другой стороны, есть понимание того, что разъятая Логосом священная целостность неизбежно будет собрана в новые целостности — множественные и разные — от природы к этому склонной русской церковной и светской интеллигенцией. И выйдут — ереси, идейная драка, а за нею вослед — смута. Опыт исторических ересей и церковного раскола достаточно ясно продемонстрировал реальность такой угрозы. Да и светских диссидентов вроде князя Курбского или дьяка Котошихина никак нельзя, как это иногда делают, считать просто изменниками: здесь налицо собственные и вполне убедительные представления о взыскуемой «справедливой» социально-государственной целостности.

Совсем не случайна в свете этих обстоятельств подчеркнуто строгая догматическая принципиальность и неуступчивость русского Православия, нередко обвиняемого в буквоедстве и архаике: только таким образом и можно было держать в узде интеллигентскую страсть к целостности, редко подкрепленную совершенством религиозного знания. И не случайно для придания импульса отечественному Логосу первый российский император вынужден был сделать крайний шаг: поставить на колени Церковь.

Человек русской религиозной культуры ощущает себя лично ответственным за священную целостность и обязанным оценивать каждый вновь обретаемый смысл, либо отторгая его, либо вводя в эту целостность. Во времена допетровской «всеобщей немоты» это дело было почти полностью табуировано Церковью, которая одна только и предстательствовала от лица Абсолюта в сфере олице-творения целостности, в сфере созидания, отбора и сопряжения смыслов. Интеллигентность в народе в это время была «заморожена» массовой необразованностью и смысловой замкнутостью России, и прежде всего оторванностью от инноваций деятельностных (Европы производящей) и инноваций смысловых (Европы богословской, ученой, книжной).

Начатая Петром модернизация, как бы ни относиться к ее методам и историческим социокультурным последствиям, навязала России новую действительность. Эту действительность нельзя было оседлать и осуществлять, не выразив в Логосе, не овладев культурой слова и мысли, соответствующих этой действительности. Но точно так же, не овладев Логосом новой действительности, нельзя было и успешно ей сопротивляться и противостоять. Начиная с этого момента, и стан сторонников петровских реформ, и стан их противников начинают массово осваивать частичный, во многом чуждый, нецелостный язык этих реформ — субкультуру модернизаторов.

Субкультура эта, конечно же, могла быть взята быстро только извне и только кусками. Но, наложившись на русское взыскание холизма, преобразовалась у большинства сторонников модернизации в формы уродливые и неорганичные — фрагменты чужих смысловых полей, претендующие на целостность.

Субкультура эта не могла быть принята широкой российской почвой, поскольку в большинстве случаев использовала (в том числе буквально, лингвистически) чужой язык. Но на начальном этапе она и не отвергалась жестко этой российской почвой, поскольку экспансионировала в основном на пустые, табуированные, «бесхозные» в России смысловые поля. И лишь позже, в попытке распространить свой холистический диктат на подавляющую часть автохтонного смыслового пространства, эта чуждая субкультура встречала активное и массовое противодействие «почвы». 

 

Интеллигенция и модернизации 

 

Петр открыл Россию Европе и снял церковное табу на смысловую сферу, но сделал это при сильном и буквально «свирепом» государстве, которое в значительной мере взяло на себя смыслоконтролирующие функции Церкви. Попытка модернизации приводит к становлению и росту интеллектуальной прослойки, которая исторически очень быстро создает инструмент думания и бормотания — обновленный и чрезвычайно мощный язык — и становится Интеллигенцией. 

Рожденная эпохой в потребности интеллектуализма, российская интеллигенция не могла и не хотела избыть традиционный религиозный холизм. Находясь целиком в Православной религиозной культуре, она не могла не искать оправдания своим действиям в сфере духа, что не могло не приводить к религиозному реформизму или ересям. Будучи по необходимости интеллектуалами, интеллигенты не могут не пытаться обосновать свой религиозный холизм рационально. Будучи в массе своей недостаточно интеллектуалами для выстраивания действительных холистических мировоззренческих систем (да и справедливо сомневаясь в возможности такого выстраивания только на основе рацио), они восполняют и недостаток мысли и образования, и ущербность рационализации собственного предмета — мифом

Создаваемые противоречивые и мифологизированные интеллигентские целостности при жестком диктате государства и (или) церкви в большинстве своем удерживаются в рамках доминирующей идеологической системы. Но уже самые минимальные признаки ослабления государственного смыслоконтроля при Екатерине Великой почти мгновенно провоцируют появление интеллигентского диссидентства различных толков (Новиков, Радищев и т.д.). 

Таким образом, проведение уже первой крупной модернизации обнажило силу стихийного интеллигентского холизма и поставило перед Россией проблему смысловой устойчивости в фазе модернизационного перехода, связанную с сущностным противоречием:

— модернизация требует призвания интеллектуализма и обеспечения высокого социального статуса интеллектуалов, т.е. ослабления смыслоконтролирующей функции государства хотя бы в частных профессиональных сферах;

— в отсутствие мощного идеологического смыслового контроля с религиозным уровнем накала, интеллигентность российского интеллектуализма неизбежно порождает множественность холистического диссидентства, творящего хаос идей и программ и разъедающего цели, технологии и структуры модернизации как процесса по необходимости частичного и заимствованного;

— обеспечение государственной устойчивости требует восстановления либо жесткого смыслового, либо, в отсутствие ресурсов для такового, тоталитарного, всепроникающего государственного контроля общественных процессов, подминающего интеллигенцию и гасящего запал и энтузиазм даже ее модернизаторских групп.

В результате, конечно же, значительная часть интеллигенции самоотчуждается от государства, противопоставляя свои идеалы государственной «неправедности», и блокирует модернизационный государственный порыв деструктивным пафосом отрицания. В результате, конечно же, государство вынуждено отвечать на интеллигентское самоотчуждение и диссидентство репрессивно, в том числе прямыми полицейскими мерами. Возникает самоподдерживающийся процесс конфронтации между государством как инициатором модернизационных программ и интеллигенцией как главным интеллектуальным ресурсом модернизации — и, как итог, крах намеченных реформ. 

Разумеется, и в этом случае лишь малая часть интеллигенции встает в открытую конфронтацию к государству. Просто в крайне вязкую среду проблем, ограничений и ресурсных дефицитов модернизационного процесса добавляется фактор осознанного («делаем вид, что на них работаем») или чаще неосознанного (›«с души воротит») интеллигентского саботажа — и на этом все кончается. Государственная модернизационная мегамашина, ощущаемая интеллигенцией как чужая и чуждая, начинает крутиться вхолостую.

Не в этих ли обстоятельствах причина малообъяснимой любви российской власти к зарубежным «спецам»-интеллектуалам, которым во всех российских модернизациях нередко отдавалось предпочтение даже в тех случаях, когда могли быть задействованы отечественные интеллигентные кадры высшей квалификации? Быть может, иностранцы были предпочтительны по единственному, но главному критерию — могли служить, не рассуждая о целях и целостности? И не являлись ли эпизоды российской истории, связанные с призванием или признанием иноземных правителей, следствием инстинктивного понимания невозможности примирить многообразные отечественные представления и идеалы целостности без не заинтересованного в этих идеалах (т.е. чужого) арбитра, который в силу изолированности от собственной культурной среды не способен был в то же время навязать русской культуре чужие идеалы и чуждую целостность? 

Заметим, что начальная стадия российских реформ всегда раскалывала интеллигенцию не только по признаку «модернизаторы» — «консерваторы». Значительная часть модернизаторов, и это очень отчетливо отразилось в фигуре самого Петра, принимала и проводила модернизацию сквозь зубы, как ненавистное «лекарство», как последнее средство ответить на вызов Запада и спасти Россию. Вряд ли является апокрифом фраза первого российского императора: «...взять у Европы...и повернуться к ней задницей».

 

Смысловые шлаки и «навоз истории» 

Петровские реформы — первый, но далеко не последний опыт попытки российской модернизации, характеризующийся главными родовыми признаками: 

- экспансия чужой культуры на не занятые или малоосвоенные собственным Логосом смысловые поля;

- использование фрагментов чужих смыслов и чужих языков;

- холистичная глобализация и абсолютизация этих фрагментов адептами, стремящимися «выскочить» из собственной культуры;

- запаздывающее противодействие со стороны автохтонного смыслового пространства попыткам вытеснения чужой «целостностью».

Интеллигенция как массовое явление возникает как инструмент сохранения целостности в модернизационных конвульсиях, как способ переварить и сшить с автохтонным резко усилившийся внешний смысловой поток — передумать, пережить и отразить в новом пространстве языка, описывающего новую реальность.

Этот запаздывающий процесс исторически мгновенной переплавки смыслов, идущих от чужого языка, не только вызывает массовый социо-психологический и социо-культурный стресс, но и неизбежно создает огромное количество смыслового «шлака и сора» (из которого, «не ведая стыда», растут отнюдь не только стихи), а также специфическую социальную среду носителей этого шлака и сора. Причем заметим: этот «сор», то, что в странах Запада с их в основном плавной в Новое время исторической динамикой накапливали постепенно и «хоронили» веками, у нас всегда «наваливалось» и «сбрасывалось» в короткие исторические мгновения чрезвычайной плотности.

Кроме того, в России этот шлак и сор, как нигде, агрессивны, ибо претендуют на холизм, на имя и статус целостности, пытаются распространить собственное освоенное смысловое поле на все смысловое и ценностное пространство. Фраза Достоевского «...широк русский человек... я бы сузил...», думается, имела в виду и это, интеллигентски-холистическое свойство отечественного культурного сознания.

Этот шлак требует нейтрализации, ибо, продираясь сквозь него, нельзя двигаться быстро, а России, коли она наконец «запрягла», всегда требуется «ехать» именно быстро или очень быстро.

Наиболее универсальный для России способ нейтрализации смысловых шлаков — накрыть множество мифологизированных, частичных интеллигентских «целостностей» общей смысловой целостностью, более крупной и продуманной, более духовно, интеллектуально и эмоционально привлекательной, — яркой глобальной государственной идеей и идеологией, делегирующей в себя главные императивы народных и интеллигентских чаяний, заставляющей социальное и интеллигентское большинство «забыть» или отвергнуть часть своих «целостностей», не вошедшую в генеральный государственный духовно-смысловой план.

«Третий Рим» старца Филофея и «Православие, Самодержавие, Народность» графа Уварова, нужно признать, были идеями, в огромной мере нагруженными именно этим духовно-смысловым содержанием. Да и Бердяев, утверждающий, что большевики сумели «..заклясть Россию над бездной», имел в виду, как следует из контекста, в первую очередь бездну смысловую.

Однако удается такая идейная нейтрализация далеко не всегда. Во-первых, выстроить смысловую целостность, вполне отвечающую историческому моменту, — труд тяжкий, долгий и редко поспевающий за «временами перемен». Во-вторых, на исторических перепутьях, связанных с открытием мира, возникает несколько генеральных планов (государственных идей и образов государственных идеологий), каждый из которых сопровождается и отстаивается как определенными интеллектуальными и властными элитами, так и верными отчасти идеям, отчасти элитам группами интеллигенции.

В результате в неустойчивом обществе, взбудораженном переменами и состязанием идей, зреет и вспухает раскол. Смуте социальной — мятежам, бунтам, революциям — всегда предшествует смута смысловая, духовная, когда зонтик покрывающей общество государственной идеологической целостности рвется в клочья и обнажает множество конфликтных интеллигентских моделей. (Пожалуй, одним из наиболее ярких примеров подобной «плюралистической» смутной идейной ситуации является период Временного правительства с февраля по октябрь 1917-го.)

И тогда на каком-то этапе, на фоне борющихся ослабевших идеалов и незавершенной или деградирующей, а значит, недостаточно сильной, идеологии, появляется Николай I, казнящий «головку» заговора декабристов и засылающий значительную часть дворянской интеллигенции на каторгу, или Столыпин, одевающий носителей идейного шлака в свои «галстуки», или Ленин, говорящий «...интеллигенция — говно...» и высылающий этот агрессивный смысловой шлак за рубеж «философскими пароходами», или Сталин, загоняющий этот шлак «философскими телячьими вагонами» в лагеря. Ибо что еще может сделать с конкурентами, претендующими не на часть истины и власти, а на всю их полноту, победитель, стремящийся «ехать очень быстро» и избежать поражения? Только превратить их в «навоз Истории»...

 

«Партийная почвенность» и «безгосударственность»

Нельзя принять без оговорок утверждение о беспочвенности интеллигенции (например, Г.Федотов). Думается, в подобных обвинениях по-интеллигентски мифологизируется и ограничивается понятие почвы. «Народная Воля» опиралась на конкретные и широкие, в том числе религиозные (староверы), народные круги; эсеры (и правые, и левые) имели громадную и вполне сознательную социальную базу в крестьянстве; знаменитая социалистическая школа Горького, Луначарского и Богданова (школа на Капри) была создана действительно по требованиям рабочих кружков Москвы, Питера, Иванова и т.д.. С «почвой» все было в порядке.

Главная беда даже не в том, что каждая из многочисленных интеллигентских групп и группок, отражая взгляд на целостность определенной почвы, т.е. части народа (взгляд партии), в силу холизма стремилась навязать свой взгляд целому, категорически не допуская даже частичной правоты оппонентов. Беда в том, что эти группы и группки в подавляющем большинстве случаев не были в состоянии распахать свою почву, не осваивали вполне и до конца собственное партийное смысловое поле, не достраивали свои концепции и идеологию либо до последних целей (до завершенной утопии), либо до технологий реализации (до инструментальной практопии), либо до того и другого вместе. Созданное почти всегда оказывалось наскоро слепленной и неполной схемой, эклектикой малосвязанных смысловых фрагментов, настойчиво претендующей на холизм — т.е. в значительной части смысловым шлаком.

Эта болезнь русской интеллигенции, которую можно определить как примитивизирующую схематизацию, есть особый тип мифологической рациональности, связанный с взысканием целостности в длительном историческом отрыве от возможности практической реализации своих концептуальных моделей. Не будучи даже в минимальной мере поверяема суровой действительностью реального государственного строительства, каждая, даже почвенная и перспективная, умозрительная целостность взмывала в горние выси теоретического идеала, который «для вящего сияния» оказывалось возможно освободить (за остро ощущаемой практической ненадобностью) от многих, необходимых для жизни, но излишних для такого идеала социально укорененных теоретических и практических деталей. Получалось нередко даже очень красиво и эмоционально соблазнительно, но абсолютно непригодно для практической политики, а значит — невостребуемо.

Таким образом развивался второй самоподдерживающийся процесс отчуждения и самоотчуждения большей части интеллигенции от власти: не имея отношения к деятельности по реализации своих представлений о целостности, интеллигенция снижала планку практических, жизненных требований к своим социальным моделям; не обнаруживая практического плана в интеллигентских утопиях, власть все более жестко отчуждалась от интеллигенции; ощущая отчуждающую или даже карающую десницу правящих элит, интеллигенция все решительнее самоотчуждалась от власти. В конце концов это взаимное отчуждение становилось стереотипом и в известной мере традицией интеллигентской оппозиционности власти.

Однако в России, где власть непременно отождествлялась с государством, указанное явление неизбежно приводит к массовому переносу интеллигентской оппозиционности на государство, которое, всегда будучи, конечно же, весьма далеким от любого идеала, при таком подходе может быть легко и доказательно объявлено либо «нецелостностью», либо «неверной, неправедной целостностью».

Возникает и становится типичной парадоксальная ситуация: российская интеллигенция, всегда бывшая государственным классом, не имевшая вне государственной службы и государственности практически никаких осознанных корпоративных интересов (земство — частное и неоднозначное исключение); интеллигенция, мощно заряженная чисто ценностным сознанием, дистанцируется от власти и государства (как в принципе единственных инструментов возможного воплощения своих холистических ценностных систем) и ведет даже не антивластную (это как раз можно понять), но антигосударственную борьбу. То есть рубит сук, на котором сидит.

Представляется, что именно так в ситуации смысловой слабости государства появляется довольно массовая интеллигентская безгосударственность, которая есть, конечно же, бесспорный факт российской истории. В этой связи естественно вспомнить и пораженчество времен Крымской войны, которое отчетливо прозвучало как в эмиграции (Герцен), так и в России, и гораздо более широкое пораженчество времен Японской и Первой мировой войн (инициаторами и главной движущей силой которого, кстати, были отнюдь не большевики). Этот антигосударственный мотив нередко доминирует у части церковной интеллигенции средневековой России («держава — царство Антихриста») и позже у старообрядцев, а затем с удивительной настойчивостью повторяется в новое и новейшее время у светской интеллигенции.

Таким образом, вне эффективного смыслового патронажа государства российская интеллигентность — явление довольно страшное. В сущности, «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», начинается всегда со смысловой войны, с распада прежней целостности и предъявления соперничающих образов новых целостностей. Но при этом, в силу множественности таких образов, интеллигентность России оборачивается смысловой войной всех против всех и становится действительно беспощадной, ибо воюют массы прежде всего не за вещи, деньги или землю, а за главную для России собственность — за целостность.

Здесь представляется уместной и содержательной следующая аналогия. Подобно тому, как в западноевропейской цивилизации, как правило, государство предотвращает «войну всех против всех» в сфере деятельности и этим организует общее социальное смысловое поле, в России государство предотвращает «войну всех против всех» в сфере смыслов и этим организует общее социальное деятельностное поле. И, конечно же, для решения столь разных задач востребуются и возникают совершенно разные по структуре и функциям социальные и государственные институты.

Для предотвращения смысловой «войны всех против всех» российское государство прежде всего обязано предъявить обществу такую смысловую целостность, которая покрывала бы сверху, причем не столько отменяла, сколько надстраивала мифологизированные целостности интеллигентских групп. Т.е. речь идет о глобальной, всемирной (меньшее Россию не накроет) государственной идее и государственной (или хотя бы доминирующей) идеологии. До тех пор, пока глубинные холистические пласты русской культуры порождают массовую интеллигентность как мироощущение, Россия может быть только идеократией и ничем иным.

 

Интеллигенция в революции

 

Смысловой распад дореволюционной России начался с распада государственной идеологии, идеальным стержнем которой являлось Православие. Уваровская триада «Православие, самодержавие, народность» как единство идеи, идеологии и харизматика все меньше ощущалась как праведная целостность и все больше походила на оторванный от жизни лозунг. Процесс этот многократно описан и обсужден; отметим главные, на наш взгляд, обстоятельства и причины.

Они и в ослаблении Православия, начиная с Петровской попытки модернизации, и в разрушении его опоры — сельской общины, начатом реформами Александра II и продолженном реформами Витте-Столыпина, и в невозможности устойчиво накрыть единым смысловым колпаком Православия народы иных исповеданий, которые были уже весьма многочисленны в разросшейся империи, и в главном свойстве любой религии: она, как священная целостность, самодостаточна в совершенстве и поэтому практически не допускает смысловых изменений. Последнее при институциональной слабости Церкви в России вылилось в широкое распространение обрядоверия, с одной стороны, и сектантства, — с другой.

Колпак государственной идеологии трещал по швам, интеллигенция, разбившись на непримиримые группы, обдумывала и проборматывала свои мифологизированные целостности, рабочие и крестьянские бунты подавлялись войсками, и во всем этом был хорошо знакомый всем нам мотив: «Так жить нельзя!». Но этатистская этико-нормативная инерция народных масс была такова, что даже унизительное военное поражение и события революции 1905—1907 гг. не смогли сломать государство. Для этого понадобились Первая мировая война и, что главное, открывшаяся широким солдатским (крестьянским) массам самодискредитация последней части целостности — священной фигуры царя — распутинщиной. Хотя основной движущей силой Февральской революции была интеллигенция, предъявлявшая разнородные антимонархические холистические модели, но у этой революции не было бы ни малейших шансов, если бы не созревшая глубокая убежденность народа в неправедности и крахе прежней целостности.

Принявший власть Февральский режим был обречен хотя бы потому, что не смог найти понятий и слов для объяснения смертельно уставшим от войны фронтовым солдатским и офицерским массам главного: за что, за какую идеальную и материальную (для себя) целостность России они должны кормить вшей в окопах и отдавать жизнь. Но он был обречен вдвойне постольку, поскольку идейно опирался на клубок противоречивых, несовместимых интеллигентских мифов. Власть действительно «валялась в грязи», и поднявшим ее в октябре эсдекам и эсерам вначале оказалось достаточно апеллировать к наиболее простым и очевидным ожиданиям и рефлексам обыденного сознания: мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим, хлеб — голодным.

Но дальше в России требовалось предъявить идеал, идеологию и харизматика, и все это вместе оказалось лишь у одной группы интеллигенции — у большевиков.

Легенды о недоинтеллектуализме ядра большевистской интеллигенции следует оставить на совести недобросовестных хулителей. Красный проект строился блестящими интеллектуалами, много лет, упорно, в ожесточенных дискуссиях о якобы мелочах, и в итоге оказался высокой утопией, которая только и пригодна в качестве смыслового колпака для России. С практопией, с организационной проработкой проекта оказалось значительно хуже, эту часть пришлось достраивать и перестраивать в ходе борьбы. Но для этого опять-таки именно у большевиков был механизм: жесткая, закаленная, приобретшая огромный опыт, сверхплотная партия, имевшая навык и думать о целостности, и решать организационно-практические задачи.

Полная история идейного становления коммунистической целостности и борьбы за религиозное содержание красного проекта еще не написана. Но налицо факт: большевики и только большевики смогли предъявить России и красный идеал чрезвычайно высокого, религиозного, эсхатологического и всемирного звучания, и основные контуры идеологии равенства и братства, согласованной с этим идеалом и социокультурными кодами большинства российских народов, и харизматическую личность Ленина. Кроме того, в отличие от традиционных конфессий, красная религия была религией деятельности, религией созидания, религией творчества масс и подкупала массы уже этим: возможностью совершать перемены своими руками.

Большевики (и не только они) прекрасно осознавали и на сто процентов использовали русское и интеллигентское религиозное, тотальное отношение к идеологической целостности. Мережковский еще в 1909 году писал: «Освобождение, если еще не есть, то будет религией...», и революционная элита совсем не случайно предъявляла красный проект по сути именно как религию.

Белые не могли предложить ничего равноценного по накалу и эсхатологичности, кроме уже ослабевшего Православия, в которое к тому же даже в их рядах верили далеко не все. Все остальное было безрелигиознее и слабее даже пресловутой уваровской формулы о Православии, Самодержавии и Народности. Белые сражались в основном за ненавистную социальному большинству реставрацию и против красного проекта, но не за другой, альтернативный, — и уже поэтому не могли не потерпеть поражения. Далеко не большинство интеллигенции и народа решительно пошло за большевиками, но за их противниками пошло гораздо меньше.

Следует признать, что в значительной части народных масс было инстинктивное ощущение и своей вины за кровь гражданской войны, и гораздо более определенное ощущение вины интеллигенции за эту войну как следствие затеянной интеллигенцией смысловой смуты. Антигерой в очках нередко был концентратором общей ненависти по любую сторону баррикад. И, конечно же, как хорошо известно, дореволюционная интеллигенция и в России, и в эмиграции сполна заплатила потом и кровью за эту вину.

Но целостность искалась везде, на всех уровнях, и шли за ней все же именно к интеллигенции с ее холистическим мифотворчеством. Известно, сколь велика оказалась ее роль и в качестве комиссаров в Красной Армии, и в качестве идеологов белого движения, и в качестве интеллектуальных лидеров при командирах разнообразных вольниц, банд и «республик». Кроме того, архивы времен гражданской войны хранят немало писем в Москву типа: «...мы здесь сходом думали-думали, да так ни до чего и не додумались, только передрались. Пришлите нам какого-нибудь жидка или студента, чтоб все объяснил».

Мифы и реальность советской интеллигенции

 

Переход к мирной жизни в нищей и разоренной стране, еще не покрытой колпаком недостроенной красной идеологии, вновь реанимировал интеллигентское думание, бормотание и холистическое мифотворчество. Это мифотворчество частью было материалом для строительства красного проекта, частью — «смысловым шлаком», который объявлялся монархической и буржуазной пропагандой и жестоко вырезался вместе со своими носителями. Репрессии военного коммунизма и гражданской войны, значительная добровольная и принудительная эмиграция, императивы физического выживания в голодной стране в отсутствие средств производства хоть чего-нибудь пригодного к продуктообмену — все это сильно проредило ряды российской интеллигенции.

Тем не менее борьба за идеал, за религиозный, «небесный» стержень российской целостности, за главный компонент холистической триады, была отчаянной и кровавой, ибо в создающейся Красной империи не могло быть несколько равных идеальных оснований. Как хорошо известно, «красная» церковь одолела и отодвинула на периферию социального процесса все конкурирующие идеи, и прежде всего традиционные конфессии российской империи — Православие, Ислам, Буддизм, — чтобы занять их место. Характерный штрих: одной из главных сил, помогавших «красной церкви» сокрушать традиционные конфессии, буквально — стаскивать кресты с маковок и колокола с колоколен, были старообрядцы и сектанты, уже давно религиозно воспроизводившие предъявленный большевиками тезис о богооставленности мира и спасении в деятельности.

И в момент, когда стало ясно, что эта новая церковь есть именно Церковь, и что она своим посылом всеобщего мирового преображения (пресуществления!) и спасения трудящихся реально, практически захватила массы, и что она невиданными темпами начинает воссоздавать под новым названием имперское государство, — широкие слои интеллигенции и в России, и на окраинах, ранее «пережидавшие смуту», стали все активнее присягать советской власти. Это было буквально, юридически для военной интеллигенции, это было фактически для подавляющей массы государственных служащих, профессуры и технической интеллигенции.

Новая власть подкупала большинство интеллигенции, частью — величием идеала, частью — имперским государственническим импульсом, в котором, невзирая на интернационалистские декларации, хорошо угадывалось очень русское по духу мессианское преломление патриотизма, частью — размахом планов и масштабами предстоящей востребованности. Интеллигенции показали целостность и место ее собственных мифов в этой целостности, она в главной массе своей поверила и пошла. Совсем не случайны с этих позиций широко известные факты перехода на сторону Советской власти множества бывших идейных противников из эсеровского, меньшевистского, анархистского и пр. лагерей; людей этих, прошедших школу царских тюрем и каторги, вряд ли можно заподозрить в массовом шкурном приспособленчестве.

Последовавшая идеологическая пауза НЭПа была объективно необходима интеллектуальной большевистской элите для концептуальной доработки одного из главных компонентов смысловой триады, для доведения утопии до практопии. Процесс смыслотворчества в русле красного идеала был напряженным и весьма бурным, и сегодня хорошо известно, что лишь безусловный авторитет Ленина держал под контролем ожесточенную идеологическую борьбу различных интеллигентских групп в РСДРП(б).

Смерть единственного бесспорного харизматика выплеснула на поверхность весь наработанный спектр холистических модификаций красного интеллигентского мифа и превратила идеологическую борьбу — в войну. Конечно, многое из предъявляемых мифов не могло быть вложено в красный проект и было в понимании интеллектуальной большевистской элиты «смысловым шлаком», но многое могло и должно было быть связано, оформлено, согласовано, встроено в практопию, если бы не интеллигентский холизм.

В ситуации отсутствия как безусловного лидера, так и завершенной идеологии смысловую войну внутри партии выиграть было нельзя, и это хорошо понимал Сталин, взявший курс на войну организационную. И, как лучший среди большевиков практик-организатор, он выиграл эту войну, но с целым рядом болезненных компромиссов, двусмысленных союзов и поражений на интеллектуальном поле, поражений в роли интеллигента и члена интеллектуальной элиты.

Сделав вывод из этих поражений, Сталин организационно переиграл своих лучше теоретически мыслящих, более интеллектуальных и интеллигентных соратников-конкурентов в борьбе за лидерство в партии и государстве и последовательно «убрал» этот «смысловой шлак» с политической арены и из жизни. Его приобретением оказались полная, безраздельная власть, контролируемый и послушный организационый аппарат, но еще — острое недоверие к интеллектуализму и интеллигентности и недостроенные концепция и идеология.

Государственнический инстинкт Сталина обеспечивал хорошее понимание реальности внешних угроз для СССР, а религиозное образование — понимание пагубности стихийных смысловых процессов в нашем обществе в отсутствие прочных институтов и надежного идеологического колпака. И Сталин использовал оружие, которым владел лучше всего — аппарат и организацию, применив стратегию обеспечения социальной устойчивости страны через тотальное востребование, через общую лихорадочную деятельность при массированной пропаганде, при красном обрядоверии.

Востребование интеллигенции для намеченных планов индустриализации, для «великих пятилеток» было огромным. Хлынувшая на рабфаки преимущественно деревенская молодежь истово и холистически штурмовала необъятный массив впервые открывающихся смыслов городской и книжной, новой для себя, субкультуры, но в большинстве своем не могла освоить пониманием сколь-нибудь значительную часть представшего перед ней смыслового поля. Дополняя недостающее понимание наскоро придуманным или навязанным пропагандой объяснением, она в неутолимой жажде целостности все глубже погружалась в красный миф.

В результате новая советская интеллигенция стремительно приобретала массу и консолидировалась на общем мифе, но теряла уровень и навык думания и бормотания. Кроме того, она как в части, завороженной спецификой коммунистической «религии деятельности», так и в части вполне и законченно прагматическо-атеистической, почти полностью утонула в этой деятельности; при накаленном понукании «красной церкви» думать о целостности оказывалось как бы незачем и опасно (страх отлучения и репрессий), да и особенно некогда. Одновременно и лояльная к власти старая, и новая интеллигенция и в России, и в национальных республиках буквально захлебнулись в пафосе востребованности, в возможности всеохватной созидающей активности во всех профессиональных сферах; они были в известной мере подкуплены этой востребованностью. Стахановство как стиль жизни, стиль деятельности-гонки в труде и творчестве не агитпроповский штамп, а правда той особой эпохи.

Реальность существовавших в предвоенное время угроз для СССР и общее ощущение «борьбы на выживание Родины» усугубляли эту эмоциональную и интеллектуальную ситуацию и закрепляли общий миф, что позволяло правящей элите без особых социальных проблем хоронить агрессивные «смысловые шлаки» непримиримой и активной части старой и новой, в том числе националистической, интеллигенции в лагерях и подвалах Лубянки. Нет нужды напоминать, сколько при этом было «наломано дров» и сколько неповинных «щепок» — в том числе из находящейся под стихийным подозрением интеллигенции — сгинуло на лесоповалах, великих — взаправду великих — стройках и в рудниках.

Устойчивость социального и интеллигентского существования в целостности общего мифа заметно подорвало окончание войны. Во-первых, война открыла многим, и прежде всего солдатам, «прошагавшим пол-Европы», громадное поле новых смыслов, требовавшее инкорпорирования в целостность и плохо укладывавшееся в красный миф. Во-вторых, неизбежный дистресс после сверхаскетического военного стресса требовал перемен, право на которые подразумевалось бесспорным величием Победы и заставляло активно думать о новой грядущей целостности.

Таким образом, война сильно ослабила тотальное «отлучение от думания и бормотания» и завершилась становлением поколения, вполне вернувшегося к дореволюционным интеллигентским традициям и начавшего творить новые и разные холистические мифы. Этап интеллигентского деятельного активизма и востребованности, связанный с послевоенным восстановительным периодом, несколько затормозил, но не снял этот протодиссидентский процесс. Смерть последнего харизматика — Сталина — и разоблачения «культа», напротив, лишь подстегнули его и породили умеренное, «полухолистическое», с опорой на красный миф диссидентство ранних «шестидесятников».

Однако затвердевший к этому времени, заскорузлый и неразвивающийся колпак выхолощенного, начетнического «коммунизма» оказался настолько жестким и удушающим, что большинство возникающих под ним новых интеллигентских мифов целостности рождалось все более хилыми, мелкотравчатыми и ущербными. Но и в таком виде они казались опасными тогда уже совсем ослабевшей в сфере смыслотворчества партийно-государственной идеологической машине, и после недолгой хрущевской «оттепели» эта машина снова была вынуждена защищаться от «смысловых шлаков» репрессивно.

Одновременно была предпринята новая и весьма мощная атака на конфессии, уцелевшие, выжившие и явно набирающие очки в негласном соревновании за стержневой социальный идеал. Необходимо ясно понимать, что одновременное с усилившейся антирелигиозной борьбой почти дословное включение ряда евангельских заповедей в «моральный кодекс строителя коммунизма» было молчаливой уступкой Православию и в то же время попыткой перехватить у набирающего силу конкурента часть его идейного оружия.

Оставалось от коммунистической триады в этот момент очень немногое: смутно ощущаемая как символ праведной целостности красная идея да лозунг «наша цель — коммунизм», с которым и значительная часть интеллигенции, и широкие народные массы в той или иной мере связывали свои, уже довольно разные, но редко внятно проговариваемые холистические мифы. Идеал и идеология императивно, кричаще требовали обновления и развития, партийная и беспартийная интеллигенция явно демонстрировала все более высокий градус самоотчуждения от нарастающего потока глупых официозных клише, но деградировавшие элиты были глухи и агрессивно-немы.

Полная дискредитация красной идеи на XXII съезде КПСС провозглашением цели «коммунизма как удовлетворения всевозрастающих потребностей советского народа» окончательно подводит черту под эпохой «горячего», живого существования «красной церкви». После этой ликвидации главной идеальной опоры исчезает серьезная телеологема (потребности можно удовлетворять и порознь, и иначе), оказывается бессмысленной и теряет собственный язык идеология, лидеры власти становятся неиссякаемой темой многочисленных анекдотов, взрастивших весьма широкую негативистскую политическую субкультуру, а интеллигенция в массе начинает все громче и решительнее бормотать альтернативные холистические мифы.

На этом огромный конгломерат народов и огромное государство двигаться не могут. И одновременно оказывается, что доминирующий во власти партаппарат, малокомпетентный и в идеологии, и в хозяйстве, не в силах даже мобилизовать интеллигенцию на деятельность, не в состоянии хотя бы купить ее востребованностью. Отлученная от «высоких» смыслов идеала и идеологии, отлучаемая от «низких» смыслов интеллектуализма и профессионализма, интеллигенция сначала только на кухнях, а позже и на площадях все более открыто и массово самоотчуждается от власти, а затем и от государства, порождая феномен уже достаточно агрессивного и озлобленного диссидентства 60-х — 70-х.

Брежневизм — первая фаза массовой смысловой смуты, создавшая массовое советское «общество потребления» и массового человека, вполне отчужденного от высоких целей, идеологии и лидера, а значит и от целостности. Далее смысловое поле страны удерживала, хотя с каждым годом все хуже, лишь очень мощная этико-нормативная инерция традиционного в своей основе советского общества. Недолгая реанимация надежд на идеальную целостность, отчетливо проявившаяся у части общества и интеллигенции во времена Андропова, только углубила последовавшее при Черненко самоотчуждение.

Одновременно, уже начиная с 60-х, на добровольно и бездарно сданное советскими партийно-государственными элитами смысловое поле медленно, но неуклонно входили чужие смыслы: мода, масскультура и радиоголоса. Примитивная и анекдотичная «борьба с тлетворным влиянием Запада» в отсутствие собственной высокой смысловой перспективы, конечно же, не могла затормозить этот процесс и, скорее, приводила к обратному результату: прорывающийся сквозь треск «глушилок» запретный плод казался задыхающейся в бессмысленности интеллигенции спрятанным краешком вожделенной целостности. Интеллигентский комплекс холистической ответственности и жертвенной самоотдачи, не находя пищи в дозволенной смысловой реальности Отечества, все настойчивее обращался в поисках идеальной легитимации к религии, науке, мистике, «за бугор» и — внутрь себя.

Заметим, что именно на конец 60-х — конец 70-х годов приходятся и бум вульгарного физикалистского позитивизма, и оккультно-мистический пик, и период «поэзии на площадях», и интерес к восточному психотренингу, славянскому язычеству и «интеллектуальному» фашизму, и взлет «авторской песни», и становление подпольного мира рок-музыки, и появление «правозащитного» движения, и многое другое, самоопределявшееся именно как контркультура. Заметим еще, что огромная часть сегодняшней религиозной интеллигенции — православных, мусульман, буддистов — «призывом» также из этого времени.

 

(Продолжение следует)