Юрий Бялый

ЗВЕЗДА ИЛИ СМЕРТЬ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

(Окончание. Начало, смотри «Россия XXI», 1997, №5—6).

The intelligentsia is characterized by the aspiration for the integral understanding of the world, namely cholizm. The study of the history of the russian intelligentsia shows that the typical features of the russian intellectuals were always the contradiction between strivings and possibilities, the gap between mithological reality of the cholistic models and their intellectual and technological insufficiency, Utopia and practice. It became especially apparent during the «perestroika» and «postperestroika» period. It became obvios that in todays supercomplicated world with its postmodernist games trends, the usial intellectual apparatus became old-fashioned and stale for the explanation of the heart of the problem. At the same time the world without any alternatives is dead, but the only alternative to the «world of the games» is now the cholism, which requires the synthesis with the intellectual collectiv subjectivity, that, perhaps, represents the formula of the community-deal for the XXI century.

 

Культурный шок перестройки

 

В перестройку страна вошла с острым чувством надежды на идеал и ожидания взыскуемой целостности. И тут же советская интеллигенция с полным основанием предъявила все многочисленные поводы для обвинений, высказанные в начале века авторами «Вех» и «Из глубины».

Огромная часть этой интеллигенции снова — как правило, с позиции надуманного превосходства — истово самовозвышается над собственным народом, выстраивает оппозицию мы («мыслители») — они («совки»), почему-то расценивая свое высшее образование и чуть более широкий словарный запас как символы неотъемлемого права «судить верно и непредвзято».  

Огромная часть этой интеллигенции снова, как в прошлом веке, сначала бросившись на заре перестройки в поток открываемой русской и зарубежной культуры, очень быстро захлебнулась в нем, мифологизировала этот поток и стала ленива и нелюбопытна, не беря на себя труд всерьез, по-настоящему (как она полюбила выражаться, по гамбургскому счету) освоить открывшееся смысловое поле и привести его хоть в сколь-нибудь стройную мировоззренческую систему.  

Огромная часть этой интеллигенции снова, наскоро ознакомившись с предложенным в начале перестройки политико-идеоло-гическим «меню», быстро выбрала наиболее яркие упаковки, кое-как перевела надписи с английского на нижегородский, назвала их собственными «убеждениями» и приступила к «духовному пиршеству».

Огромная часть этой интеллигенции снова, как только стало «можно», с позиций новых благоприобретенных «убеждений» мгновенно и некритически развернула доперестроечный поток своего диссидентского кухонного «любомудрствования» в широкую и тотальную кампанию против базисных смыслов собственной культуры, народа и государства.

«Ее такой сделал тоталитаризм»!? Да, безусловно, основная доля вины за происходящее лежит на компартийно-государственных элитах прошлого, много лет безжалостно вырезавших и прятавших любую искреннюю и серьезную мысль о социально-государственной сфере, изо всех сил навязывавших интеллигенции позицию всепроникающего идеолого-государственного смыслового патернализма. Взаимоотношения с властью, выстроившиеся в довольно жесткую оппозицию «МЫ-ОНИ», определились крайне высоким градусом интеллигентского самоотчуждения от государства. Переход от естественного и необходимого интеллигентского скептицизма в отношении власти к тотальному эскапизму, наиболее отчетливо выражаемому лозунгом перестройки «Долой!», происходил постепенно и неотвратимо.

Безусловно, крайне идеологизированная и ущербная система гуманитарного образования вышибла интеллигенцию из гигантского проблемного поля отечественной и мировой философской, социальной и религиозной рефлексии, создала ситуацию почти тотального гуманитарного дилетантизма. В этой ситуации смысловая активность не могла не направиться либо в узкое русло чисто профессиональной деятельности, либо в неопределенное русло индивидуальных поисков «смысла жизни» и мифологизированных медитаций на темы «уважения к интеллекту» и «вообще свободы», медитаций, трагически оторванных от любых — российских, западных, восточных — социокультурных реалий.

Безусловно, государственная машина подавляла интеллигенцию, но прежде всего не так называемым «тоталитарным диктатом» — бывало круче, но лучше, — а невостребованностью. Речь здесь и о невостребованности многих конкретных профессиональных результатов, и о невостребованности социального статуса знаний и умений, но, главным образом, о невостребованности гражданственности. Интеллигенцию образовывали якобы для того, чтобы она умела думать и решать государственные проблемы, но лишали права влиять на принятие серьезных (иногда даже чисто профессиональных!) решений.

Утрата смыслового лидерства интеллигенцией в условиях ее отсечения от активной работы со смыслами и отсутствие этой работы со смыслами со стороны дряхлой партийно-государственной элиты породили опаснейший феномен духовного компрадорства, когда интеллигенция в значительной своей части отказалась от служения народу и государству как целостности и стала готова служить любым, пусть бы и чужим, кумирам, которые хоть чуть смахивают на богов и хотя бы намеком покажут возможность ее интеллектуального востребования.

Безусловно, именно эта эпоха отчуждения и самоотчуждения почти полностью вытеснила область интересов интеллигенции из табуированной сферы социального в сферу частно-экзистен-циального, замкнув подавляющее большинство жизненных целей на индивидуалистическую, часто внеидеальную самореализацию.

Самый трагический результат этой страшной ошибки или преступления наших правящих элит — то, что у огромной части российской интеллигенции ампутировали гражданскую ответственность. У некоторых ампутировали настолько качественно и полностью, что начисто отсутствуют даже фантомные боли, даже воспоминание о проведенной вивисекции.

Наибольший урон в этом процессе понесла, конечно же, интеллигенция гуманитарная, для которой табуированной оказалась подавляющая часть ее профессиональной сферы, ее поле деятельности и смысл существования. И именно и преимущественно из среды гуманитарной (философской, социологической, экономической, литературно-художественной) интеллигенции выделилась наиболее продвинутая часть интеллектуальной элиты, поставившая для себя задачу перестройки как тотального слома табуирующей социально-государственной машины. Эта долго отчуждаемая от целеполагающего смыслотворчества интеллектуальная элита восприняла горбачевское начинание одновременно и как возможность такого смыслотворчества, и как счастливый случай отомстить власти за свое отчуждение. И в этом качестве «справедливого мстителя» стала искать и нашла сочувствие и поддержку широких, прежде всего интеллигентских, масс.

Знаменитый лозунг «демократических» митингов 89—90 гг.: «Партия! Дай порулить!» — конечно же, был изобретен прежде всего как политическое оружие определенных элитных групп. Но популярность и общественный резонанс этого лозунга не могут быть поняты вне его осознания как «вопля души» приходящей на эти митинги интеллигенции, как зеркального отражения ее невостребованности и гражданской безответственности. И напряженность сегодняшней ситуации именно в том, что часть интеллигенции, сохраняющую верность этому лозунгу, действительно ни в коем случае нельзя и близко подпускать к принятию стратегических решений, к государственной телеологии.

Итак, огромные народные, и в том числе интеллигентские, массы с головой окунулись в перестройку, буквально содрогаясь от предвкушения новой, доселе невиданной целостности и искренне желая быть востребованными в процессе ее создания.

Получили же: идеал «вхождения в Европу» — а значит, путь к чужим целям;

— сильно припахивающую пресловутой «экономной экономикой» и сомнительную для социального большинства идеологию «социализма с человеческим лицом»;

— Горбачева, не предъявившего серьезного идеала и нового образа будущего.

Все перечисленное «не тянуло» на целостность, на мировоззренческую полноту. Но по сравнению с застоем это было, несомненно, уже много, и не случайна массовая и активная поддержка начального этапа перестройки.

Однако следующим этапом оказалась странная кампания тотального отрицания прошлого, на котором и власть (вспомним статьи А.Н.Яковлева или Э.А.Шеварднадзе), и практически все вдохновленные нашим «плюралиссимусом» идейные группы интеллектуальной элиты с абсолютно полярных позиций, но синхронно и согласованно принялись закрашивать черным цветом советскую эпоху. Этот акт драмы, который некоторые наши гуманитарные интеллигенты поспешили окрестить «торжественными похоронами коммунизма», предопределил дальнейший социально-государственный слом.

Перестройка в ее заявленном виде была проиграна уже в тот момент, поскольку такой пропагандистский шок резонансно спровоцировал в массовом сознании (и в первую очередь у «брежневских» поколений) опять-таки холистический миф «черной послереволюционной исторической дыры». Этот миф, во-первых, автоматически дискредитировал и вычеркивал из перспективного смыслового поля самого укорененного в советской действительности Горбачева с его социалистическими идеологемами и, во-вторых, как бы вычеркивал из белого, разумного мира все советские поколения, включая ныне живущее, как поколения «совков», рожденные и жившие во зле. Кстати, не случайно именно и преимущественно старшие поколения, и отнюдь не только ортодоксальные держатели идеала коммунистической целостности, яростно сопротивлялись собственному вычеркиванию.

Миф «черной дыры» якобы превращал массовое сознание в некую tabula rasa, на которой предлагалось строить новую целостность. Август 91-го лишь подытожил процесс, и России явились «партий-ный диссидент» (отрицание Горбачева) —  харизматик Ельцин, цель —  «вхождение в мировую цивилизацию» — и идеология либерализма со всеми его атрибутами: правовым государством, парламентаризмом, прямой демократией и построением развитого капитализма в отдельно взятой стране.

История самодискредитации этого мифа новой целостности достаточно хорошо известна. Оказалось, что на tabula rasa каждого «сов-ка» сохранилось очень и очень многое, что либерализм строить почему-то некому, что вместо правового государства вдруг получается криминальный беспредел, что парламентаризм очень мешает исполнительной власти «спокойно работать», что вместо капитализма организуется мафиозно-номенклатурное воровство; оказалось, что в «мировой цивилизации» Россию как-то не ждут и видеть не желают; оказалось, наконец, что лидер-харизматик — человек со многими странностями и, мягко говоря, недостатками.

Оказалось, что даже такой квазилиберализм порождает феномен легальной оппозиции, в той или иной мере предъявляющей свои представления о целостности и самоутверждающейся через дискредитацию власти.

Оказалось также, что в этой дискредитации почему-то не прочь принять активнейшее и иногда провокационное участие значительная часть той самой либеральной интеллигенции, которая совсем недавно так же истово превозносила Ельцина и штурмовала предыдущие мифологические триады.  

В результате криминальной самодискредитации власти и ее встречной дискредитации интеллигенцией из перспективного смыслового поля в массовом сознании последовательно вымарываются цель реинтеграции в мир, либерализм, идея правового государства, идея парламентаризма, идея честного капитализма, а также целый типологический ряд потенциальных лидеров-харизматиков: партийный диссидент (Ельцин), блестящий экономист-теоретик (Гайдар), опытный администратор-хозяйственник (Черномырдин), патриотичный военный диктатор (Грачев, Лебедь) и т.д., и т.п.  

Великий и могучий 

 

Интеллигенция не может не делиться результатами своих думаний и озарений о целостности, не может не пытаться отдать свои открытия другим. И здесь к ее услугам — удивительный, необъятный, но и очень особенный русский язык. Язык этот, с почти бесконечной синонимикой, с широчайшими возможностями суффиксного и префиксного словообразования, чрезвычайно пластичный и чуткий к оттенкам, к нюансам смысла, является лучшим другом и в то же время фатумом интеллигенции.  

Язык этот вырастал из холистической традиционалистской культуры с ее подозрением или даже нелюбовью к «рацио», которое при любых попытках исчерпать понятие неизбежно уничтожает его самое во всей многомерности связей и богатстве ассоциаций. Не удивительно, что рациональные мотивы, которые на Западе и на Востоке столетиями оттачивались в изощренной теологической полемике, в России серьезного развития не получили даже после отчуждения значительной части интеллигенции от Церкви, даже после создания внешних возможностей для философствования. Не удивительно, что весь русский разговор о ценностях, вся русская философия пропитаны тем духом неуверенности в слове произнесенном, теми попытками дополнить или заменить рациональный дискурс проповедью, метафорой, аналогией и т.п., которые давали основания критикам объявлять эту философию несуществующей или «не философией».

Слова для рефлексии холистического мировоззрения — мало в принципе. Поэтому вполне понятно, что Россия никогда не довольствовалась в своем думании и бормотании собственно речью: крайне высокую значимость имели прежде всего символы метаязыка, которые хоть как-то могли отображать целостность. Этот метаязык использовал символику иконы, архитектуры, орнамента, обряда, а также кодовые слова прежде всего религиозно и эмоционально окрашенного этико-нормативного ряда, вокруг которых выстроено русской культурой и закреплено традицией определенное, в основном одинаково ощущаемое всеми представителями этой культуры ценностное и нормативное наполнение.

Вот именно это одинаково ощущаемое наполнение, стоящее за кодами-символами БЛАГО, ДОБРО, ИСТИНА, КРАСОТА, ПРАВДА, СВЯТОСТЬ, СПРАВЕДЛИВОСТЬ и т.п., и позволяло содержательно вести русский разговор о целостности. Но — лишь до той поры, пока не тревожили коренным образом саму целостность, пока эта целостность не обнаруживала вокруг себя неосвоенный и императивно требующий освоения смысловой мир. Новизна этого мира всегда требует соотнесения его смыслов со старой целостностью, и это соотнесение происходит и в пространстве символическом — музыки, архитектуры, танца и т.д., — но в первую очередь и особенно — в речи.

И в этот момент нередко оказывается, что символические формы не только обеспечивают социальное единство в ощущении целостности, но одновременно скрывают, прячут или затушевывают разномыслие и разногласия по конкретным позициям. Проборматывание конкретики интеллигенцией на русском языке обнаруживает, что каждая интеллигентская «целостность» — при символическом единстве — оказывается уникальной, отличной от других, в том числе родственных по духу и позитивным целям. Даже если при этом интеллигент не преследует задачу выделиться, самореализоваться и самоутвердиться в собственном отличии от других, в силу необъятности языковых средств проборматывание почти неизбежно приводит к провозглашению оппонирования иным целостностям. То, что скрывалось за якобы общепонятными и бесспорными символическими кодами, немедленно обнаруживает себя не как взаимопонимание, а скорее как вчувствование, симпатия и корпоративная солидарность различного уровня и сменяется противостоянием.

Но совсем худо оказывается тогда, когда новая смысловая действительность присваивается частью интеллигенции вместе с чужими и неосвоенными символическими блоками. Тогда возникающая сшибка на уровне речи, дополненная сшибкой на метаязыковом уровне, для своего разрешения категорически требует того, что Россия никогда не взращивала: тематизации, строгости определений, жесткой логики, навыка изоляции и анализа понятий — дискурсивной культуры.

И, раз массовой привычки «поверять алгеброй гармонию» нет, а в речи необъятный предмет «ускользает» от полемики, интеллигентское сознание вынуждено возвращаться к символам верхнего уровня и использовать эти символы в несвойственной им в нашей культуре роли рядовых слов, которые при этом оказывается возможно рядополагать или противопоставлять любым другим словам речи, т.е. принципиально иного языка. Нет нужды объяснять, что подобное «смешенье языков» не только не приводит к прояснению позиций, но дает лишь дополнительный негативный эффект: «замыливание», девальвацию, взаимное уничижение и уничтожение символов. И тогда диалога и понимания уже не может быть: остаются лишь крик, лозунги, клише, потоки заклинаний, метафор и ассоциаций.

Указанная ситуация менее характерна для естественнонаучной сферы, где ценностные проблемы являются в большинстве случаев лишь фоном и где по мере надобности частью заимствовалась, частью взращивалась дискурсивная культура и адекватные профессиональные языки. Хотя и здесь иные заседания ученых советов или теоретические семинары обнаруживают бурную экспансию символического, свидетельствующую о неистребимом воздействии русского культурного субстрата.

Но для социальной сферы в «эпохи перемен» упомянутое «смешенье языков» становится воистину бедствием, приводя после нескольких бесплодных кругов вращения по лозунгам к взаимным обвинениям и далее к печально известным ненаучным технологиям убеждения вроде «апелляции к городовому». По-видимому, вовсе не случайно в нашей отечественной гуманитаристике уже довольно давно появились научные сообщества, подчеркнуто ориентированные на полностью иноязычный или калькированный понятийный аппарат, который якобы только и способен обеспечить содержательное обсуждение и решение проблем.

С последней позицией можно было бы согласиться, если бы не одно крайне существенное «но»: аппарат этот, созданный для анализа и описания другой социальности, не только малопригоден для нашей (ставит ложные вопросы и дает ложные решения актуальных проблем), но и одним своим вмешательством в отечественную социальную жизнь определенным образом смещает, искажает саму эту жизнь (малоусвоенный российской интеллигенцией факт неклассической науки). Но, главное, эта позиция, будучи принятой сознательно и добровольно, оставляет социум абсолютно беззащитным перед одной из наиболее серьезных опасностей — инокультурной экспансией, прямо адресующейся к повреждению базисных социальных смысловых полей.  

 

Интеллигенция в смысловой войне 

 

Уже довольно давно, по крайней мере с окончания Второй мировой войны и фултонской речи Черчилля, на планете наступила эпоха доминирования смысловых войн. Основная стратегия смысловой войны — массированная смысловая атака на «бесхозные» (табуированные или неосвоенные) смысловые поля противника, растабуирование этих полей, осваивание их языками агрессора и экспансия языка и смыслов агрессора с захваченных плацдармов во все социальное смысловое пространство. Заимствование слова — всегда в той или иной мере заимствование чужого и вытеснение собственного понятия. Затем чужие слова и понятия приходят на обжитые, привычные смысловые поля и начинают вытеснять собственные смыслы и сущности чисто терминологической подменой.

В советскую эпоху, особенно во времена «застоя» с все более дырявым «железным занавесом», открывающееся иным смысловым мирам советское общество продолжали держать под прессом жесткого идеологического патернализма. Таким образом, власть в коммунистические времена совершила над обществом тяжкий грех табуирования огромных смысловых полей, играющих важнейшую роль в быстро усложняющейся социальной жизни:

— табуированное поле философии и социологии;

— табуированное поле идеологий;

— табуированное поле религий;

— табуированное поле сексуальности;

— полутабуированное поле западного искусства и литературы;

— полутабуированные поля педагогики и моды;

— и т.д., и т.п.

Эти неосвоенные, «бесхозные» смысловые поля представляли собой наиболее слабые зоны советской «целостности», поскольку были покрыты лишь очень поверхностными негативистскими клише или примитивными «красными» объяснительными мифами.

Технология «открытия» России в начале перестройки через механизмы «гласности» и «вхождения в Европу» была крайне проста: в ранее почти глухом заборе, разделявшем два мира, вырезали смотровые щели напротив идеологических, промтоварно-продовольствен-ных и технологических западных витрин и пустили к щелям всех способных громко и радостно этими витринами восторгаться. Затем в страну — фундаментально отученную от смысловой динамики и совершенно не готовую к освоению больших инокультурных смысловых пространств — резким, взрывным образом вбросили громадные массивы новых понятий, выражаемых либо просто на чужих языках, либо при помощи языковых калек перевода.

Иными словами, советской интеллигенции сознательно подсунули смысловой полуфабрикат со специальной начинкой и в огромной дозе: «неперевариваемый кусок». Стоит ли удивляться, что она до сих пор не в состоянии его переварить и страдает от сопутствующих «несварению смыслового желудка» явлений: словесного поноса, интеллектуальных, моральных и эмоциональных отравлений, высокой температуры полемики, переходящей в болезненный бред, и т.д.?

Интеллигенция автоматически «набросилась» на предъявленный смысловой и языковый субстрат и начала его осваивать, но в массе своей не как недостающую часть взыскуемой целостности, а как новую, праведную и «настоящую» целостность, альтернативную навязшему в зубах агитпропу застойной эпохи.

Парадокс в том, что эту главную черновую работу по смысловой перевербовке России интеллигенция выполняла сама. Отечественные и зарубежные элиты, которые моделировали и конструировали этот процесс, хорошо осознавали и самоотчуждение интеллигентского большинства от идеологического «коммунистического» официоза, и фатум интеллигентского холизма. Вбрасывая в информационное пространство необходимые темы и соответствующий язык, эти элиты понимали, что большинство интеллигенции само слепит, скопирует и пробормочет обществу и правительству нужные конструкторам холистические мифы на «альтернативном» — чужом — языке. Знали они и то, что при сегодняшней интеллигенции, потерявшей в массе навык социальной мысли, эти конструкции будут именно слабыми, социально импотентными и управляемыми мифами.

Управляемость этих мифов во все годы перестройки и постперестройки гарантировалась регулированием внешнего и внутреннего смыслового потока через диктатуру средств массовой информации. Эта еще не оцененная в должной мере эпопея оболванивания собственного народа сорвавшейся (спущенной?) с цепи «четвертой властью» заслуживает отдельного анализа, ибо проводится в России в технологиях современной смысловой войны впервые. Агитационное единство «советской прессы» предыдущих времен при некотором стилевом сходстве имело целью социальную консолидацию, а не социальную конфронтацию и использовало технологии куда примитивнее; в этом смысле оно и в подметки не годится нынешним масс-медиа.

Особенно блистательна, разумеется, роль телеящика, контролеры которого широко используют такие запрещенные в большинстве стран (в том числе и законодательно) приемы, как разрыв сознания (сшибка взаимоисключающих ценностных ориентаций и кодов в пределах одного видеоаудиотекста), психокодирование (вспомним знаменитое ДА-ДА-НЕТ-ДА перед апрельским референдумом 1993г.) и в некоторых случаях даже пресловутое нейролингвистическое программирование. При этом телевидение очень профессионально и обдуманно использует именно символические ряды, которые работают на уровне подсознания и всегда были в России языком целостности, для противопоставления между собой частей сегодняшней реальности: крест на золоченой маковке и березка у реки contra короткая стрижка, красный пиджак и «мерседес» contra портрет Ленина, красное знамя и мегафон contra очки, цветастый галстук и английская речь contra черный «членовоз» и телефонный аппарат с гербом contra...

Одновременно осточертевшие канцеляризмы застойной эпохи сменил новый «крутой» телерадиожаргон, обильно приправленный «американским английским» и, как правило, демонстрирующий грубое насилие над нормами русского языка и интонационными особенностями русской речи. Информационное конструирование квазиреальности в СМИ на фоне шизофренизации массового сознания приобрело такие масштабы, что обыденный мозг, сталкиваясь с противоречиями между этими конструктами и жизнью, нередко склонен более верить телевизору, чем собственным глазам.

Ожидания конструкторов квазиреальности в основном оправдались, и «новояз» стал стремительно заполнять и деформировать политическое, правовое и деятельностное пространство. Общество в массе приняло и стало использовать подмены:

— народовластие — демократия;

— Советы — парламентаризм;

— благо — эффективность;

— производство — бизнес;

— имущество — собственность;

— грабеж — приватизация и т.д.

Назвать народовластием правящую верхушку, расстрелявшую из танков Верховный Совет и наскребшую на выборах и референдуме по Конституции едва ли четверть избирателей,  нельзя, поскольку не поверят и засмеют. А если назвать «демократией», да если расстреляли не Верховный Совет, а «парламент», — уже, пожалуй, можно: слова-то чужие, не жалко. Да и отречься от какой-то «демократии» по той же причине — легче легкого (что, кстати, сегодня уже в массе и происходит).

Назвать делом продажу на рынке ворованных с родного завода деталей, растаскивание государственного имущества или переправку за кордон стратегических ресурсов — ни у кого язык не повернется. А вот бизнесом или приватизацией — пожалуйста, сколько угодно. Назвать состязанием натравливание рэкетиров или прямой отстрел руководства родственной фирмы невозможно, а конкуренцией — сойдет, и немногие поморщатся. Заимствованный язык и понятийный аппарат все настойчивее захватывает и перемалывает «под себя» смысловую и деятельностную реальность России.

По-видимому, проблема возможной смысловой перевербовки, связанная с открытием России миру и импульсивным хватанием и заглатыванием чужих смысловых клише интеллигенцией через элементы чужого языка, хорошо осознавалась дееспособными российскими государственными элитами и вынуждала принимать необходимые контрмеры по утверждению приоритета российских смыслов. Представляется, что в ряду этих мер вполне осознанно проводились и «расфранцузивание» российского дворянства в середине XIX века, и «разнемечивание» русской науки и журналистики в Первую мировую, и многократно осмеянная борьба с «низкопоклонством перед Западом» в послевоенные сталинские годы. Тавро иронического лозунга «Россия — родина слонов» вряд ли исчерпывает действительное культурно-государственное содержание этих кампаний.

Представляется также, что эта проблема была и в кругу живого интереса и контроля новых коммунистических пореволюционных элит России и СССР. Во всяком случае, активное словотворчество в поэзии, прозе, создание аббревиатур в 20-х — 30-х годах (Пролет-культ, в определенной мере РАПП и др.) вполне естественно трактовать как целенаправленный процесс опережающего закрепления становящейся и осваиваемой как целостность новой смысловой реальности в новом собственном языке.

Однако можно возразить, что смысловые войны западноевропейской цивилизации велись и ведутся везде, где происходила (проис-ходит) модернизация, но плоды этой модернизации, проводимой при помощи сходного инструментария, оказались в целом позитивны и для послевоенных Германии и Японии, и для нынешних стран юго-восточной Азии. Что же не так в России, почему процесс модернизации в ней уже в который раз катастрофичен?

Представляется, что в большинстве стран, подвергающихся модернизации, вестернизаторские смыслы и несущий их язык, внедряемые в смысловой войне, оттесняют автохтонное смысловое поле постепенно, сами плавно трансформируясь и навязывая социуму вестернизаторские правила игры, а также изменяющуюся структуру деятельности. Взаимодействие родных и чужих смысловых полей при этом можно условно характеризовать как линейное и определять в терминах смешивания, выдавливания, растворения. Сама возможность такого типа модернизации обусловлена относительной индифферентностью социального большинства к промежуточным, неизбежно эклектичным и ущербным, нецелостным смысловым состояниям, экзистенциальной малозначительностью связанных с этой эклектикой неудобств и, соответственно, приемлемостью этих состояний как массового стиля жизни.

В России любые новые, в том числе вестернизаторские, смыслы и языки практически мгновенно, скачком, становятся кристаллизационными ядрами новых мифологизированных целостностей, частично включающих, но в принципе отрицающих как традиционные автохтонные, так и привнесенные смысловые поля — целостностей, во-первых, множественных и, во-вторых, взаимно агрессивных, что по определению блокирует вообще любую деятельность. Каждое значимое открытие миру, таким образом, у нас массово переживается как экзистенциальная катастрофа и протекает как глобальный цивилизационный стресс, поскольку сам факт появления широкого поля контрастных чужих смыслов и языков всерьез воспринимается как необходимость включать их в свою целостность, как императив мировоззренческой перестройки.

Именно поэтому любая перестройка и тем более резкое открытие миру в России, как нигде, катастрофичны. И именно поэтому, на наш взгляд, Россия всегда вначале реагирует на смысловые вызовы крайне вяло и как бы нехотя: она сначала как бы слушает, но не слышит, не воспринимает, «медленно запрягает», понимая неизбежность мировоззренческого стресса и очень не желая в него втягиваться.

 

Целостность и постмодернизм 

 

Однако сегодняшняя российская ситуация сложнее и страшнее исторических аналогов. Сегодня интеллигенции предлагают или навязывают не просто чужой язык и понятийный аппарат, но язык постмодерна, основными ключами которого являются деконструкция (поиск и предъявление противоречий любой живой смысловой реальности), десистематизация мышления (отрицание возможности системы любого уровня как осмысленности) и антихолистичность (тотальное и законченное отрицание любой возможности целостного мышления о мире).

Сразу оговорим, что здесь имеется в виду не постмодернизм как эстетическое течение, в котором есть своя правда отрицания застоявшихся в элитарном самолюбовании художественных форм, а постмодернизм как философская технология разборки мира на несвязанные части и предъявления уродства этих выдернутых из целого, обессмысленных частей в качестве истины, блага и красоты смыслового плюрализма.

Теоретик философии постмодернизма Ж-Ф.Льотар выразился на этот счет достаточно определенно: постмодерн — ситуация, когда целостностям уже не верят, тотальность как таковая устарела, наступает эпоха раскрепощения частей. И далее: позитивная оборотная сторона этого раскрепощения — счастливый случай, создающий возможность ограниченных и гетерогенных языковых игр как форм активности и форм жизни. Понимание и консенсус существуют лишь внутри языковых игр, но не за их пределами.

Заметьте, консенсус и понимание, а значит заодно и серьезность, и ответственность — лишь внутри игры, лишь в частных рамках назначенных для этой игры правил. Очевидно, что при таком игровом подходе интеллигенции как этосу, как социальной группе заранее и навсегда отказывают в праве на любую общественную субъектность, на любую значимую роль в будущей России. Очевидно также, что игровая интеллектуальная ориентация как универсум приводит к отрицанию не только интеллигенции как главного носителя холистического типа мышления, но и России как основного держателя «отмирающего» холистического мировосприятия.

Апокалиптические опасения некоторых нынешних идеологов из патриотического лагеря по части вредоносности для сегодняшней России либерализма, думается, не вполне по адресу. Сегодня страшен не либерализм — и потому, что основательно дискредитирован, и потому, что с ним Россия разберется и ассимилирует полезное, отделив зерна от плевел. Не так страшен даже фашизм, ибо массово отторгается на стихийно религиозном уровне; поэтому, представляется, при любых исторических коллизиях не сможет эта целостность всерьез и надолго накрыть Россию.

Страшен именно постмодернизм, где исчезают серьезность и подвиг, где обыгрываются и осмеиваются жизнь, страдание и смерть, где аннигилирует само понятие целостности. Миссия постмодернизма — крошить, склеивать наоборот и пародировать все, что человечество родило, выстрадало и с чем породнилось в своей истории — то, что оно ощущает как идеалы и ценности; по большому счету — крошить и осмеивать Историю. Перефразируя классика, можно сказать, что если Возрождение взрастило плеяду гигантов, а модернизм Нового времени видел далеко вперед, стоя на плечах этих гигантов, то постмодернизм свалил модернизм лишь затем, чтобы, стоя на плечах гигантов, публично гадить им на головы. Тревожно наблюдать, как часть нашего постперестроечного богемно-артистического «бомонда» с готовностью подхватила и буквально, физически развивает именно эту «фекальную» постмодернистскую линию.

Попытки некоторых теоретиков постмодернизма (например, В.Вельш) развести философию постмодерна и довольно широко известную концепцию постистории представляются достаточно неуклюжими. Основываются они на сужении понятия постистории до представлений А.Гелена или Ф.Фукуямы, формулирующих это явление как дальнейшую невозможность крупных социальных инноваций. Постмодернизм же явно и настойчиво указывает другой путь: путь замены Истории — Игрой, где бесконечное множество инноваций (смысловых, деятельностных, интеллектуальных, социальных) будет твориться или возникать в результате игры в локусах разъятой целостности мира на употребимых лишь в этих локусах, но никак не связанных между собой многообразных языках этой игры.

Незачем говорить о неприемлемости игры жизнью для религиозного сознания, для которого здесь императивно христианское «обезьяна Бога есть Дьявол». Игра-отражение, игра-имитация, игра-пародия и самопародия, заменяющая и вытесняющая жизнь и диктующая ей свои имитационные законы, делает человека, поверившего в игру как в жизнь, абсолютно бессубъектным и полностью зависимым от игроков, устанавливающих или изменяющих правила.

Причем еще раз подчеркнем: особенно опасно это явление именно для России и для российской интеллигенции. То, что западноевропейская цивилизация, в основном изжившая холизм и входящая в постмодерн, в массе своей ощущает именно как игру (в либерализм, в восточную мистику, в национализм, в коммунизм, в фашизм, «в бисер»), российская цивилизация переживает как высокую трагедию, требующую безотлагательного холистического осознания и приведения в целостность. И — оказывается в положении хирурга, пытающегося из заданного ущербного набора частей создать жизнеспособный организм путем соединения аорты с прямой кишкой. Не этот ли процесс мы наблюдаем последние годы уже у нескольких генераций российских «реформаторов»?

Игра как стиль входила в советское общество постепенно и сверху, от интеллектуальных и властных элит, по мере угасания посыла «красной церкви».

Прежде всего, диссидентство и часть интеллектуальных элит были куплены показной, демонстративной западной востребованностью. Они приняли формулу «борьбы против тоталитаризма» и оказались включены в игру по правилам «свой среди чужих», с соответствующим «агентурным» антуражем конспирации, литературно-публицистической провокации, пародийных двойных комбинаций и т.п. Часть в этом процессе «борьбы» оказалась настолько запутана в игре, что стала в прямом, буквальном смысле агентурой, осознанно и неосознанно управляемой с внешних и внутренних политических терминалов.

Одновременно значительная часть властных и околовластных элит, вполне освободившись от патологического страха сталинских времен и окончательно потеряв «красную» веру, естественным образом сбросила мораль, стиль и ценности официальной идеологии. При этом она внутри, для себя, не просто приняла и воспроизводила стиль и мораль альтернативных забугорных идеологий, но и с удовольствием встроилась в процесс пародирования проповедуемых массам идеологических штампов и этических норм — то есть опять-таки включилась в игру с собственным народом. Эту игру также поняли, оценили и приняли на Западе и, конечно же, начали подыгрывать.

В результате в советской жизни было развернуто сразу несколько весомых, явленных постмодернистских игр, в которые естественным образом втягивались вослед за диссидентством и властью все более широкие слои интеллигенции. О степени внедрения игровой психологии в кровь и плоть нынешних элит можно судить хотя бы по частоте употребления слов «обыграть», «переиграть», «наиграть» и т.п. в современной политической лексике.

 

Немного психологии 

 

Психологические изменения у сегодняшней интеллигенции нельзя в целом не признать пугающими. Основным, лежащим на поверхности фактором смещения интеллигентского сознания и самосознания является беспросветная чернота невостребованности. Этот фактор еще не вполне осознается, отторгается осмыслением, прячется за мифы «переходного периода» или «временных проблем трудоустройства в новой экономике», но уже настойчиво требует принятия решений. Качество этих решений, разумеется, индивидуально, но все же обнаруживает определенную типологию в связи с формами прошлой деятельности.

Творческая интеллигенция в основной массе тихо гниет или наперегонки старается прильнуть к политической и экономической власти. Проявляемый при этом иногда сервилизм уже, пожалуй, оставил далеко позади вошедшие в притчу и анекдот эпизоды эпохи «тоталитаризма» или «застоя».

Гуманитарная — частью также находит себе место на рынке педагогических, публицистических, аналитических и пр. услуг, частью прячется в свои дышащие на ладан ВУЗы и НИИ в надежде переждать смуту, частью оказывается выброшена из игры и близка к отчаянию, частью уже «сложила дары» и примеряет погребальный саван.

Техническая — кто успевает встроиться в т.н. «бизнес» и даже пробиться в первые ряды «новых русских», кто судорожно цепляется за уже не оплачиваемые рабочие места в остывающих цехах, аудиториях и КБ, кто с переменным успехом челночит по дальнему и ближнему зарубежью, кто прилагает руки и голову к обслуживанию преуспевших.

Все это можно по-человечески понять. Здесь чаще всего соединяются естественная жажда профессиональной востребованности и чисто прагматическая необходимость зарабатывать на жизнь, кормить семью. Но следующим неизбежно становится и другой шаг: встраиваясь в эту систему в условиях конкуренции, интеллигент оказывается связан необходимостью систему охранять и защищать своими технологиями и средствами — чтобы жить; он, как и всегда ранее, становится заложником системы. А самого главного для интеллигента — веры и надежды на эту систему — нет.

В результате во всех без исключения группах интеллигенции — довольно массовая ностальгия по застою, страшный идейный раздрай, смятение и нарастающее чувство собственной обманутости и вины. Успешные интеллигенты-бизнесмены получают все больше оснований сомневаться в долговечности «успеха», удачливые слуги власти и денег отчетливо понимают все возможности быть низвергнутыми с Олимпа, и все меньше счастливых своей удачей. Зреет широкое осознание простого и непреложного факта: как класс по сути и преимуществу государственный — интеллигенция, отрекшись от «плохого» государства, отреклась в том числе и от себя.

Кроме того, российская интеллигенция всегда сравнительно быстро переживала новизну в деятельности и возвращалась к своему призванию — поиску холистических смыслов. Обнаруживая, что инструменты «либеральной экономики», «свободы слова», «обогаще-ния» и т.п. по сути своей предельно просты и примитивны, что здесь не пахнет ни императивной для глубинных пластов интеллигентского сознания моралью справедливости и жертвенной ответственности, ни взыскуемой целостностью, часть этой интеллигенции уже приходит к их отрицанию. Кроме того, у интеллигенции в нашем все еще традиционном обществе мода на обогащение проходит еще быстрее, чем другая мода, ибо она корпоративно неорганична или даже греховна — а значит, вышибает из корпорации, лишает имени. Недаром самое тягостное ощущение, в котором часто признаются сегодняшние преуспевшие в «бизнесе» интеллигенты, — необходимость общения с «новыми русскими» по их правилам и на их языке.

И тогда начинается самое мучительное — процесс осознания ситуации и своего места в ней, который с необходимостью стартует от признания обмана и самообмана. Интеллигент готов сравнительно легко признать, что его обманул базарный аферист или уличный наперсточник; некоторым это даже придает в собственных глазах почетный ореол «неотмирности». Но как трудно — почти невозможно — сознаться, что тебя «облапошили» в главном, в сфере целей и высоких смыслов, приобщенность к которой всегда составляла один из основных предметов интеллигентской гордости и самоутверждения! И тогда сознание автоматически включает компенсаторные психологические механизмы, позволяющие либо спрятаться от ответа, либо не признать или замолчать собственные ошибки.

Наиболее распространенные поведенческие модели:

— «я выше политики, этим грязным делом пусть занимаются те, кто уже запачкался или не стыдится запачкаться во всей ее лжи, крови и преступлениях», — самый простой и очевидный способ оправдания своего самоотчуждения;

— «я понимаю политику во всей ее полноте; существуют простые и опробованные в истории стандартные рецепты решения социально-экономических и политических проблем; трагизм ситуации в России состоит в том, что ее нынешние лидеры либо недостаточно умны, чтобы понять и использовать эти рецепты, либо недостаточно нравственны, чтобы реализовать их честно и последовательно»; «нужно найти (избрать) других лидеров, которые просто будут эти рецепты неукоснительно выполнять»;

— «все, что делается в России (а ранее в СССР), делается правильно и в соответствии с исторической необходимостью; люди, в силу подлости, глупости, инерции или корысти не желающие подчиниться либерализму, рынку и демократии, ведут войну против необходимости и железных законов истории; они должны быть сметены и уничтожены: «кто не с нами, тот против нас»; «я прогрессор, ибо на моей стороне история и необходимость».

Такое сознание готово упорствовать в ошибках даже в ущерб собственным очевидным ценностям и интересам. Печальный пример подобного поведения: женщина весьма демократических убеждений, недавно уволенная из своего НИИ в результате прекращения финансирования исследований, вынужденная зарабатывать на хлеб продажей газет на улице и явно находящаяся в бедственном положении, при нашей случайной встрече с неестественным подъемом поделилась своим восторгом по поводу «предоставившейся возможности освоить маркетинг этого сегмента сегодняшнего рынка».

Но осознание наивной ошибочности обретенных в перестройке социально-политических позиций нередко приводит интеллигента к другой крайности: убедившись в своей ошибочной оценке в сфере социально-политического, он вдруг начинает вообще сомневаться в качестве своих мыслительных способностей, в своем интеллектуальном профессионализме. В наиболее резких формах это приводит к отказу от имени и миссии, от самоназвания и статуса интеллигента, — отказу, подогреваемому широко растиражированным прессой мифом об ущербности отечественного образования. Опять-таки холистическая мифология самооплевывания отливается в формулы:

— какой я к черту интеллигент, если образование у меня — вечернее, а в некоторых журналах я треть слов не понимаю;

— работать мне негде, и не нужен я никому при настоящей демократии и рыночном капитализме, который всему определяет истинную цену;

— «если я такой умный, то почему такой бедный»; значит, не умный, и платить мне не за что.  

Истерика, пофигизм, отказ от холизма, отказ от себя — ничто из этого не есть выход. Отсюда единственный путь — в деинтеллектуализацию, деквалификацию, в чуждые и осознанно неправедные стили жизни, одинаково морально разрушительные и для интеллигенции, и для России. Но тактика добровольного самооплевывания и ухода, «сложения с себя венца»  неоправданна и близорука еще и потому, что каких-либо других объемных «экологических ниш» для интеллигента-расстриги в сегодняшней и завтрашней обваливающейся России просто нет. Поэтому, выходя из своей социальной роли, из сферы профессионального интеллектуализма и социально-государствен-ного думания и бормотания, интеллигент не только добровольно оставляет общее поле боя, не просто соглашается с оппонентами, отказывающими ему в праве на существование, но и плетет веревку, на которой его очень скоро потащат вешаться. 

 

Элита, общество, власть 

 

Часть интеллектуальной элиты, как уже сказано, была куплена новой востребованностью, заказом на разрушение. Выполняя подобный заказ, эта часть, начиная с определенного момента, не могла не вписать свою деятельность в некоторую идеальную схему деструктивной целостности («весь мир насилья мы разрушим»), которая одна только и могла служить для таких (разумеется, интеллигентных) интеллектуалов онтологическим оправданием собственных трудов по ликвидации СССР. Однако, по мере приближения момента «а затем», эта часть не может не задаваться как вопросом о позитивной части цитируемой формулы (каков будет новопостроенный мир), так и вопросом о реальном содержании того «мы», которому будет этот мир принадлежать.

Сходство позиций в главном вроде бы проявляется: мир будет принадлежать интеллектуальной элите. Однако сколь-нибудь внимательный анализ быстро обнаруживает, что интеллектуальная элита здесь обычно понимается не по Ортега-и-Гассету (моральное и интеллектуальное превосходство над народной массой плюс наивысшее чувство социально-государственной ответственности), и даже не по Парето (врожденный психологический комплекс способностей к управлению людьми), а скорее по Макиавелли или Бернхейму (технологическое знание рычагов, механизмов и прочей «клавиатуры» социально-государственного управления и умение на этой клавиатуре играть).

И на этой тонкости, кто именно и как будет играть на социо-политико-экономической клавиатуре, окончательно рассыпается былое единство. Деструктивное единодушие перестроечных лет сменяется все более жесткой конфронтацией, охотами на коммунистических ведьм и капиталистических гусей, нагнетанием истерик борьбы с нацфашизмом и демфашизмом — короче, той атмосферой увлеченной политической игры, в которой нет места ни ответственности перед собственной историей и прошлыми поколениями, ни государственным интересам страны, ни идеальным целостностям, которые могли бы предъявить современному истерзанному и дезориентированному обществу жизненный смысл и стратегические цели.

Эта практика без теории, псевдопрактопия без утопии, по принципу «ввязаться в драку, а там посмотрим, главное — власть», — проводится в жизнь, надо признать, все более квалифицированно и «технологично». Но при этом такая практика парадоксальным образом стремительно отдаляет «игроков» от реальной власти.

Власть в России с ее принципиально «неатомарной» социальной базой имеет специфический объект — холистическое общество. Это общество не просто не принимает язык подобных технологий. Это общество на постмодернистские игровые вызовы власти отвечает своим множеством квазихолистических игр, интуитивно нащупывая такие их правила, сквозь которые проходит без видимого сопротивления направляющий, карающий или указующий перст власти. Погружаясь в такие холистические «параллельные миры» (чего стоит, например, уже входящий в обиход термин «альтернативная криминальная юстиция»), общество не то чтобы дистанцируется от власти: оно, подобно квантовому ансамблю частиц в современной физике, начинает струиться без видимого сопротивления и без существенных властных результатов сквозь технологическую властную решетку.

Безусловно, в подобных играх общество непоправимо разрушается. Во-первых, взаимопроникающие игровые смысловые пространства не могут быть охвачены единой (даже для какой-либо социальной группы) иерархией ценностей, а холистическое общество базируется прежде всего на ценностной иерархии, легитимированной идеалом и от него же отстраивающейся. Во-вторых, возникающие холистические игры, претендуя на тотальность, в силу своей игровой сущности не предполагают диалога с иными — также холистическими — играми, в принципе не подразумевают их учета и понимания их правил.

Эти процессы стремительно обрушивают даже зачатки той крайне существенной опоры социальности, которую Просвещение на своей социокультурной почве называло «Общественным договором» и которую наши реформаторы якобы собирались заложить в фундамент новой государственности. В итоге общество даже не раскалывается, что всегда было характерно для смысловой смуты в России: оно распыляется, десоциализируется и регрессирует к неородоплеменным или даже биологическим, стайным структурным типам.

Заметим, что, с учетом холистической истовости каждой «стаи», единственности признаваемых ею правил собственной игры, такое общество становится почти неуправляемым. Не являясь полноценным субъектом власти и будучи не в состоянии сформулировать и делегировать элите власти внятный заказ на управление самим собой, такое общество в то же время не есть и полноценный объект элитного властвования, ибо не может и не хочет в сколь-нибудь массовой своей части добровольно принять предлагаемые элитой правила любой игры, в этом смысле как бы стихийно сакрализуя сам исключающий сакрализацию постмодернизм.

При этом, сколь угодно жестко отказываясь в очередной раз от этой интеллигенции, не оправдавшей миссии и ожиданий, общество ни от интеллигентности, ни от тяги к целостности не откажется. Российское интеллигентное общество здесь оказывается подобно пресловутой подопытной крысе с электродами, вживленными в мозговые центры удовольствия: оно начинает непрерывно нажимать на кнопку, т.е. тешить свой холизм в наконец дозволенных локальных игровых пространствах столь безоглядно и самозабвенно, что готово умереть от голода во имя сотворяемых холистических игровых мифов. Какая уж тут власть... Если перевести сказанное на язык физических аналогий — диссипативные структуры слабо взаимодействуют, неустойчивы и малоуправляемы.

А значит, единственным конструктивным выходом для элит, запустивших Игру, является — хотя бы во имя власти — отмена этой Игры. И здесь, как всегда ранее в России, либо — либо: либо эта отмена будет репрессивной, либо онтологизирующей, идеальной, утопически-идеологической. То есть — ради сохранения общества и государства как объекта власти — возвращение к идеократии тем более тотальной и накаленной, чем дальше зайдет процесс социальной игровой диссипации.

  

Что дальше?

Не затрагивая крайне принципиальный, но выходящий за рамки данной темы вопрос о возможном фундаменте такой идеократии в сегодняшнем суперсложном мире, включенном в войну-гонку за все виды ресурсов, зададим другой: каким должен быть властный субъект, способный взять на себя полноту ответственности за стратегические цели и идеократический базис холистической социальности? Что есть такой субъект в нынешней уже глубоко постмодерной ситуации, которую один из крупных отечественных элитных лидеров перестройки хлестко и эффектно (хотя и неточно) определил как «новизну невозможности никакой новизны»?

Для любого (а в особенности — сегодняшнего, а еще в большей мере — холистического) стратегического целеполагания необходим субъект, владеющий аппаратом, который можно назвать ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИМ УНИВЕРСАЛИЗМОМ. Понятие адресует к известным историческим фигурам Платона, Аристотеля, Данте, Леонардо и т.д. Но эпоха — иная, причем уже давно, актуальный «антропогенный» универсум расширился до пределов невероятных. Это расширение универсума наблюдается с времен Просвещения: Руссо, Вольтер, Дидро, Д'Аламбер, Гете, Гердер, Лессинг — еще энциклопедичны, но уже не вполне (или просто НЕ) универсалисты. Ломоносов, Гегель, Эйнштейн, Вернадский — еще вполне универсалисты, но уже не вполне энциклопедичны. Постмодерн в тех или иных формах постулирует: человечество уже исчерпало все содержательно новое, что соразмерно Человеку, пусть даже и гению. Видимо, он в узком смысле прав: интегрировать на индивидуальном уровне субъектные ипостаси универсализма и энциклопедичности в сегодняшнем «информационно перегретом» мире уже не удается.

Запад понял это обстоятельство довольно давно, и также давно сформулировал ответ. Западный ответ — в технологизации целеполагания с опорой на интеллектуализм, в использовании многоракурсного, в том числе социального, моделирования и последующей «оптимизационной» сшивке частных моделей. То есть — в суммировании разъятых энциклопедичности и универсализма, которое обычно почему-то называют «системностью». При плавной, некатастрофической государственной динамике и осторожных действиях в парадигме «малых шагов» (в отсутствие острых вызовов), т.е. при тактическом целеполагании, такая технология срабатывает и создает иллюзию решения, иллюзию работоспособности подхода, в пределе как бы освящая прагматизацию целеполагания.

Однако для стратегии и острых нелинейных, хаотизирующих модельное пространство ситуаций этого явно недостаточно: при любых ресурсах невозможно из частных моделей вывести динамическую мо-
дель неравновесного хаоса. Хаос можно либо оседлать глобальной проектной деятельностью в холистическом смысле, либо плыть на его гребне. Видимо, это очень ясно ощущает К.Поппер: отсюда его яростная критика холизма как мировоззренческого подхода, недоступного моделированию (и, следовательно, возможного оружия против Запада), отсюда же его призывы «заклясть хаос» как ситуацию, в которой бессильны «интеллектуальные» модельно-управляющие инструменты. Интеллектуал способен играть в стратегии частной модели по ее внутренним, им самим назначенным правилам. Но в Хаосе — правил не назначишь!.. И хотя в последние годы Запад пытается развивать подходы неравновесной термодинамики (синерге-тики) к «детерминированному хаосу» с позиций возможности его моделирования, уже сегодня видно, что даже в теоретической перспективе подобные возможности — лишь «счастливый случай» для определенных типов хаоса, но вовсе не принципы социального управления.

Восток обычно не имеет ресурсов и интеллектуальных технологий для моделирования и, более того, в принципе не желает моделировать. Связано это, вероятно, с отсутствием в большинстве восточных цивилизационных парадигм, и в том числе и в особенности в Исламе, отчетливого эквивалента христианской максиме «Кесарю — кесарево, а Богу — богово». Заметим, что исламские государи при любой полноте реализуемой власти над необъятными империями, начинали свои приказы и распоряжения непременным «Иншалла» (если захочет Аллах).

Нераздельность политического и сакрального и ценностная вторичность первого в отношении второго в известной мере табуирует энциклопедичность (вспомним апокриф, относящийся к сожжению знаменитой библиотеки: если эти книги содержат то же, что и Коран, — они бесполезны, если же иное — вредны) и вынуждает отвечать на вызов Хаоса сознательным (но универсалистским!) упрощением целевых функций с отказом от энциклопедизма и ситуативности, с неизбежным небрежением к тактике и почти тотальным отрицанием игры. Результатом является «аскетическое смыслоупроще-ние», исключение из целевого пространства множества (оценочно!) второстепенных факторов, вывод их из сферы управляющего контроля в сферу полустихийности. В пределе такой подход ведет к «аскетической утопизации» целеполагания, где стратегический целевой каркас либо тонет в море Хаоса, либо вынужден этот Хаос структурировать репрессивно.

Оружием Запада против Востока в подобной ситуации является владение технологиями нагнетания и взвихрения локального социального хаоса, его отрыва от целевого каркаса. Восток обычно способен противопоставить этому лишь репрессию, основанную на накалении целеполагающей утопии (не это ли мы сегодня наблюдаем в Афганистане?).

Россия, зачастую обладая вполне полноценным интеллектуальным ресурсом для социального моделирования и игры, никогда не использовала его в полной мере — и потому, что в массовом сознании технологические проблемы были чаще всего маргинальны, но прежде всего потому, что игра на этом поле была для большинства интеллектуалов табуирована интеллигентностью (упомянутая максима западного христианства в массе отторгалась холистическим мировосприятием). Но от соседей с Запада постоянно поступали импульсы-образцы решения внешних и внутренних проблем в Игре, а натиск с Востока требовал противопоставления его Утопиям чего-либо превосходящего по социально организующей мощи; стоит ли удивляться, что в российской истории нередки и попытки эклектической сшивки западного и восточного типов целеполагания, и тяжелые и мучительные колебания между этими типами.

Предыдущее колебание, когда у власти — скажем прямо — находились неинтеллигентные неинтеллектуалы и неинтеллектуальные интеллигенты, Россия проиграла. Именно проиграла в Игре, для которой подобный инструментальный ресурс власти безнадежно архаичен.

Очередное колебание, результаты которого отчетливо проявляются сегодня в России, — столкновение «энциклопедического» неинтеллигентного интеллектуализма властных политических и экономических элити «универсалистской» неинтеллектуальной интеллигентности широких масс.

В то же время, как уже сказано выше, было в российской политической теории и нечто иное: то, что русская религиозная философия определяет как соборность и что по сути является формулой (признаем, пока нигде и никогда не реализованной) существования коллективного универсалистски-энциклопедического субъекта целеполагания, способного холистически осознавать себя самое именно как субъект, движущийся и развивающийся в сложном, открытом, нелокальном мире, сохраняя высочайшую планку Серьезности и Ответственности.

Однако сегодня перед нами — тот трагический перелом типа Бытия, когда технология соборности через бормотание интеллигенции попросту безнадежна. Она безнадежна и потому, что не в силах не мифологически объять Целостность, и потому, что в сегодняшний открытый всем смысловым ветрам российский мир слишком глубоко вошла Игра. И именно интеллигенция как часть народа и его «язык» (больше просто некому!) обязана научиться понимать Игру и в нее играть. Она обязана освоить гуманитарный интеллектуализм новейшего времени, т.е. технологии постмодерна, обязана обучиться смысловым, идеологическим и политическим играм — и при этом одновременно восстановить абсолютно необходимый для будущего холистический энциклопедический универсализм. То есть освоенное Западом суммирование универсализма культуры и энциклопедичности технологии заменить их перемножением. Только в этом случае появится шанс для холистической исторической проектности, которой так панически боится Поппер (ибо нет и не может у Запада появиться инструментария работы с Целостностью). Только здесь единственная альтернатива Игре, способной разъять Мир до последних оснований, исключить как возможность самое Бытие.

Для этого именно массовая интеллигенция должна пройти между искусами мифологического холизма и постмодерного игрового интеллектуализма, между ригористически-серьезным, религиозно-обрядовым отношением к слову и смыслу и бессловесным активизмом бессмысленной деятельности, между антигосударственным анархизмом экзистенциальной свободы и сервилизмом тотального государственного смыслового патронажа. Именно должна, ибо в противном случае ее просто не будет.

Но для этого, повторимся, уже недостаточно только думать и бормотать. Нужно еще и истово, самозабвенно — от чего большинство успело отвыкнуть — работать. Работать и по рецептам авторов «Вех» — над собой, и по рецептам критиков «Вех» — над той действительностью, которую нужно изменить. И еще повторимся: нет в сегодняшнем мире шансов для персонифицированного совмещения энциклопедичности и универсализма. А это означает, что эпоха востребует новые формы коллективности, способные вместить осознание и проектное освоение Целостности в многоличностном единстве. Удастся — это и будет новая интеллигенция. Удастся — это и будет начало движения к той самой соборности, которую взыскует Россия. Но только тогда появится надежда (лишь надежда) увидеть и создать те образы новых, неретроградных проектных Целостностей, которые «дадут миру шанс».

Задача невероятно трудная, почти невозможная и, безусловно, востребующая новый тип холистической жертвенности, ломающий многие (в особенности, индивидуалистические) привычные интеллигентские стереотипы. Но, если это сделать не удастся, интеллигенция, часть которой на исторических переломах всегда становилась навозом Истории, впервые получит единственную альтернативу — унизительный шанс стать навозом Игры.

Мы живем в эпоху, которая впервые проявляет Единство Мира, давно провозглашаемое как лозунг, в качестве актуальной неизбежности, уже сегодня данной в массовых ощущениях тотальной взаимозависимости любых частных политических, экономических, духовных и т.д. действий; в эпоху, которую наиболее прозорливые гении прошлого определяли как «замыкание ноосферы». Но одновременно в мире почти не осталось культур или цивилизаций, стремящихся и способных мыслить целостно, насквозь пропитанных стихийным холизмом. Еще меньше — таких, которые одновременно обладают достаточно высоким и универсальным языком, пригодным для предъявления найденной целостности в формах, понятных и приемлемых миру. Еще меньше — одновременно открытых миру и способных принять в себя его смысловое богатство и противоречия.

На пороге новой эры императивного холизма Россия — один из последних смысловых ресурсов и шансов мира.