Давид Мандель

Революция, контрреволюция и рабочий класс России

Размышления в связи с 80-летием Октябрьской революции

 The author examines the desintegration of the USSR and the restoration of capitalism in Russia as the victory of the counter-revolution which began as early as in twenties. Today’s economic crisis in Russia is less profound than during the Civil War, but its depth and duration have no parallels in contemporary history of the major states. The author thinks that Elzin’s coup d’etat in October 1993 became possible because of the demoralisation of the workers and was a preventive measure against their eventual resistance. The tragedy of Russia in the XX-th century is connected with the weakness of the socialist forces in the developed capitalist world and the self-restraining of the Western working class which was bound with the bureaucratic dictatorship in the USSR.

Парадокс

Три четверти столетия отделяют Октябрьскую революцию от крушения Советской системы и капиталистической реставрации в России. Но обе революции[1] принадлежат к одной социально-исторической эпохе: взятие власти Советами в 1917 г. было началом социальной революции, а нынешняя реставрация капитализма является завершающей главой контрреволюции, начавшейся при Сталине еще в 20-е годы. Разделяющие их 75 лет были периодом сосуществования и борьбы революции с контрреволюцией. Сложность этого периода не поддается простым формулировкам.

Определяющим фактором обеих революций было соотношение сил между рабочим классом и буржуазией. И, с этой точки зрения, сравнение этих событий представляет поразительный парадокс. В первом случае сравнительно малочисленный рабочий класс в слаборазвитой, главным образом, крестьянской, стране сумел стать во главе общества и оставить глубокий отпечаток на последующем социальном развитии страны. Во втором случае огромный по численности рабочий класс в развитой промышленной стране оказался беспомощным перед враждебными ему классовыми силами, которые без особого труда переделывают общественный строй в своих интересах.

Российский рабочий класс 17-го года, как уже отмечалось, составлял меньшинство населения. Он был окружен «морем» крестьянства, с которым еще не успел полностью порвать связи. Он лишь недавно сформировался: большинство рабочих, особенно вне Петрограда, выросло в деревне; общий уровень формального образования был невысок. И все-таки рабочий класс сумел стать во главе революционного демократического движения и довести его до победы. Конечно, Октябрь был не одной, а несколькими революциями. Он был и крестьянской революцией, и целой серией национальных революций. Но Октябрь победил именно потому, что он был преимущественно рабочей революцией. Отмена частной собственности на средства производства, плановое хозяйство, полная занятость, сравнительно большая и растущая «социальная зарплата» и социальная защищенность появились не сразу, но их корни лежали именно в рабочей революции 17-го года.

Правда, власть скоро ускользнула из рук рабочих. Но это предвидели сами революционеры, когда взяли власть в Октябре. Они были убеждены, что рабочий класс России не сможет удержать власть без поддержки победоносного рабочего класса более развитых стран. Но они не могли предположить, что потеря власти рабочими приведет не к буржуазной реставрации, а к новому типу власти.[2] Эта новая власть оказалась диктатурой партийно-государственного аппарата, чьи интересы фундаментально противоречили интересам трудящихся.

В своем анализе ситуации, сложившейся в 30-е годы, Л.Д.Троцкий охарактеризовал диктатуру аппарата как «политическую контрреволюцию внутри социальной революции».[3] Контрреволюция сильно искажала социальное содержание Советской системы, но она не привела к восстановлению капиталистических отношений. Соответственно этому анализу, Троцкий призывал к политической революции для низвержения диктатуры бюрократии и возвращения страны на путь социалистического развития. Он считал, что капиталистическая реставрация нанесла бы мощнейший удар по рабочему классу, отбрасывая российскую экономику и культуру назад на целые десятилетия.

Сравнительная долговечность бюрократической системы, которая, с исторической точки зрения, на самом деле оказалась переходной, объясняется рядом взаимосвязанных факторов. Но главный из них — сила рабочего натиска, в результате которого совершилась Октябрьская революция. Это, в свою очередь, определило хрупкость социальных основ будущей бюрократической диктатуры. Без частной собственности, которая могла бы быть прочной опорой ее власти, и без легитимности (диктатура стеснительно пряталась за фасадом советской демократии) номенклатура жила в постоянном страхе перед рабочим классом. Она понимала, что без тоталитарного репрессивного аппарата ей не удержаться. Это наглядно показала горбачевская «демократизация», которая, несмотря на всю ее половинчатость, очень значительно ослабила уровень репрессий.

Страх перед трудящимися не давал номенклатуре добиться той  стабильности и защищенности, о которых она мечтала. Для этого ей надо было преобразовать себя в класс частных собственников, т.е. в буржуазию. Около 1989 г., после того как его реформы уже смертельно подорвали бюрократическую власть, Горбачев наконец решился на реставрацию капитализма. Но вновь страх перед трудящимися не позволял ему последовательно и решительно реализовать эту программу. В этот период делегация ЦК партии приехала на Кировский завод (и, наверно, не только туда) зондировать возможную реакцию трудящихся на приватизацию.[4] М.С.Горбачев и «его» премьер-министр Н.И.Рыжков не скрывали этого страха, когда они объясняли радикальным реставраторам, почему нельзя торопиться с «рыночными» реформами, хотя они и признали логику критики радикалов.[5] Польский опыт и подъем забастовочного движения в самом СССР показывали, что было чего бояться.

Однако, после того как власть рухнула (она скорее рухнула, чем ее низвергли), рабочий класс почти сразу потерял ощутимое влияние на курс социальных преобразований. В лучшем случае, он косвенно влиял на выбор средств и на темп перемен, но никак не на их направление. И хотя репрессивный потенциал ельцинской власти несравненно слабее, чем тот, каким распоряжался старый режим, власть сегодня явно не боится трудящихся.

Марксисты за пределами СССР никак не ожидали той легкости и быстроты, с которой там совершилась капиталистическая реставрация. Они ожидали антибюрократической революции, считая, что она возвратит Россию на социалистический путь развития. Впрочем, Троцкий, несмотря на его революционный оптимизм, не исключал возможности капиталистической реставрации. Анализируя ситуацию в 30-е годы, он заключал, что без социалистической революции на Западе реставрация капитализма в России станет неизбежной.

Конечно, западные социалисты имели основания надеяться, что антибюрократическая революция в СССР вернет его к социализму. Ведь после Октябрьской революции прошло много десятилетий, и хотя мало что предвещало скорую демократическую революцию, но явных признаков готовящейся капиталистической реставрации тоже не было видно. К тому же можно было указать на ряд положительных объективных факторов: рост численности рабочего класса, уровня его образования и материального улучшения жизни. В таких условиях восстановление гражданского общества, подавленного бюрократической диктатурой, вполне вероятно. Правда, советский рабочий класс был сравнительно «спокойным». Зато в Венгрии, Чехословакии и Польше поднялись мощные антибюрократические движения, во главе которых шел именно рабочий класс. Он боролся за демократию и самоуправление под социалистическим, а не капиталистическим знаменем. Все эти движения потерпели поражение, и главной причиной этого была советская интервенция, в открытой или скрытой форме. Во всяком случае, для западных социалистов было просто непостижимо, что рабочие, свергнув своих номенклатурных угнетателей, могли бы допустить их замену капиталистами.

В этой статье я предлагаю некоторые элементы сравнения положения рабочих периода социалистической революции и современного периода капиталистической реставрации. Моя цель — объяснить парадокс гегемонии рабочего класса в 1917 г. и его поразительной слабости теперь. В этом сравнении я буду обращаться, главным образом, к факторам, влияющим на сознание рабочего класса, т.е. к «субъективной» стороне вопроса, ибо «объективная» сторона в момент крушения Советской системы была (по крайней мере, на первый взгляд)  гораздо благоприятнее для рабочих, чем в 17-м году. Кроме уже вышеупомянутых «объективных» элементов, можно назвать и сравнительную однородность советского рабочего класса — у всех был один работодатель (государство), который определял основные, сравнительно равные, материальные и трудовые условия. К тому же внутренние силы капиталистической реставрации в России были весьма слабыми. Если бы после августовского путча 1991 г. рабочие задумали взять власть в свои руки, у реставраторов не было бы сил, способных их подавить.

Конечно, чем ближе к конкретной жизни, тем более размытой становится грань между «объективным» и «субъективным». Но полезно их различать. На самом деле все факторы, о которых речь будет идти ниже, тесно взаимосвязаны и неотделимы друг от друга.

Международная ситуация

Как отмечено выше, Л.Д.Троцкий связывал судьбу социализма в СССР с его [социализма — Д.М.] победой на Западе. Троцкий пришел к выводу, что, если победоносных революций в развитых капиталистических странах не произойдет, «в порядок дня станет скорее буржуазная контрреволюция, чем восстание рабочих против бюрократии. Если же, несмотря на объединенный саботаж реформистских и «коммунистических» вождей, пролетариат западной Европы проложит себе дорогу к власти, откроется новая глава и в истории СССР. Первая же победа революции в Европе пройдет электризующим током через советские массы, выправит их, поднимет дух независимости, пробудит традиции 1905 и 1917 годов.… Только на этом пути первое рабочее государство будет спасено для социалистического будущего».[6]

Кризис бюрократической власти во второй половине 1980-х гг. возник в условиях отступления социалистического и рабочего движений во всем мире. Не только не было положительных моделей социализма (страны «коммунистического лагеря» представляли собой застойные бюрократические диктатуры либо уже встали на путь капиталистической реставрации) или хотя бы наступательных социалистических движений, которые могли бы воодушевить советских рабочих. Даже успешных оборонительных антикапиталистических акций было крайне мало. С конца 70-х годов буржуазии на Западе удавалось постепенно отбирать или значительно сокращать послевоенные социальные завоевания рабочего движения. В этой международной обстановке доводы прокапиталистических сил СССР в пользу того, что «весь мир обнял рынок» и что только «рыночная» (т.е. капиталистическая) экономика является «нормальной», многим рабочим могли казаться убедительными.

В то время, как прокапиталистические силы внутри СССР пользовались идеологической, политической и финансовой поддержкой международной буржуазии («большой семерки»), поддержка советских трудящихся со стороны международного рабочего движения практически отсутствовала. Та скромная помощь, которая была оказана, ставила себе целью помогать российским профсоюзам не бороться за социалистическую альтернативу, а лучше приспособиться к капитализму. Что касается американской АФТ-КПП, присутствие которой было наиболее значительным в России, то она сознательно стремилась расколоть профсоюзное движение, с тем чтобы образовать активное прокапиталистическое течение.

Международная ситуация также играла ключевую роль в Октябрьской революции. Революция произошла в период сильнейшего подъема мирового рабочего движения, период создания массовых профсоюзных организаций и социалистических партий во всех промышленных странах. Начало мировой войны и поддержка большинством лидеров партий II Интернационала «своих» империалистических правительств нанесли временный, но далеко не решающий удар рабочему движению. В конце концов война оказалась дополнительным радикализующим фактором и внесла мощный вклад в беспрецедентный революционный подъем, прошедший «волной» по Европе, начиная с 1917 г. и кончая поражением «немецкого Октября» в 1923 г.

Октябрьская революция была составной частью этого подъема, его началом. К концу мирового конфликта трудящиеся всей Европы воспринимали войну как кризис буржуазного строя. Все больше и больше они видели в социализме реальную и необходимую альтернативу. В качестве контраргумента российская буржуазия (самая слабая из буржуазий крупных европейских государств) могла лишь убеждать рабочих, что Россия еще не «дозрела» до социализма, тем самым признавая, что социализм был реальной альтернативой существовавшему строю. Во всех развитых странах тогдашней Европы решительные действия именно буржуазии были парализованы ее ощущением обреченности капиталистической системы.

Не будь этого международного рабочего подъема, Октябрьская революция вошла бы в историю, как вторая Парижская коммуна. Российская революция сразу вступила в смертельную схватку со всеми крупными капиталистическими государствами мира. Эти богатые и мощные державы, которые вооружили и отправили на империалистическую бойню десятки миллионов людей, не смогли одержать военную победу над новорожденной советской властью, вынужденной почти с нуля организовывать свою армию в условиях глубочайшей экономической разрухи и международной блокады.

Известный английский историк В.Чемберлен заметил, что «была одна абсолютно решающая причина того, что Союзные державы не могли выполнить надежды Белых сил и вмешаться с большим количеством войск: не было надежных войск. Общее мнение политических и военных лидеров состояло в том, что попытка послать большее количество войск кончилась бы их восстанием». Восстаний на самом деле было немало. Но ненадежность войск, в свою очередь, была лишь симптомом революционной ситуации, царившей тогда в Европе. Об этом Чемберлен пишет: «Государственные лидеры (за столом мирных переговоров в Париже) сидели на хрупком пласте земли, под которым бурлили силы социальной революции».[7] Международная поддержка Российской революции заключалась, главным образом, в развитии и обострении классовой борьбы рабочего класса в собственных странах. Страх перед революцией связывал руки европейской буржуазии при всем ее желании подавить силой революцию в России. Но было и немало случаев прямой сознательной поддержки Российской революции со стороны международного рабочего движения.

В то же время внутри России ожидание скорейших побед революций на Западе играло существенную роль в укреплении боевого духа революционных сил, боровшихся в тяжелейших условиях. Каждая новость о рабочих волнениях за границей поднимала настроение трудящихся. И, наоборот, осознание в конце гражданской войны, и затем еще яснее — в конце 1923 г. (поражение революционных движений в Германии и Болгарии), что революционная волна всюду, кроме России, отступает, не могло не иметь деморализующего влияния на рабочий класс России. И это, со своей стороны, содействовало будущей победе бюрократической контрреволюции.

Рабочее сознание при старом режиме

Характер отношений между угнетенным и господствующим классами является главным фактором, определяющим классовое сознание угнетенных, хотя в любой исторический момент конкретное содержание этого сознания зависит и от накопленного опыта, и от текущей социально-политической ситуации.

Советский Союз был особенной переходной системой, гибридом с элементами капитализма и социализма, не являясь ни тем ни другим. Это была тоталитарная диктатура партийно-государственной бюрократии, опирающейся на национализированную, плановую (или административную) экономику. Ее официальная идеология представляла собой своеобразную мешанину кастрированного марксизма с традиционным национализмом. При Брежневе эта система получила позорное полуофициальное название «реального социализма».

Дореволюционная Россия, с другой стороны, представляла собой абсолютную монархию, опирающуюся на капиталистическую экономическую базу с сильными пережитками феодализма.

В обеих системах рабочие были наемными и ядро рабочего класса было сконцентрировано на крупных заводах. Но это были две весьма различных социальных системы, и каждая из них внедряла в рабочие массы особое сознание.

Классовая независимость или подчиненное сотрудничество (корпоратизм)

Мы рассмотрим тут лишь одно ключевое измерение рабочего сознания: как рабочие (и трудящиеся вообще) понимают свои интересы по отношению к интересам эксплуататоров. Считают ли они свои основные социально-экономические интересы общими с интересами всех рабочих и противоречащими интересам работодателя, представителя эксплуататорского класса? Или, напротив, считают ли они свои интересы скорее связанными с интересами «своего» предприятия и «своего» работодателя? Вопрос классовой независимости или зависимого сотрудничества с эксплуататорским классом ставится также на политическом уровне.

Разумеется, в реальной жизни сознание трудящихся представляет собой куда более сложное и противоречивое явление, чем эти два «идеальных типа». Тем не менее они отражают тот основной выбор, который стоит перед рабочими. Эксплуататоры и их идеологи постоянно внушают трудящимся ту или иную форму подчиненного сотрудничества. Революционные же социалисты, наоборот, проповедуют идеологическую и организационную независимость трудящихся от эксплуататоров. Это не исключает тактического сотрудничества с ними при необходимости, но только при условии сохранения организационной и программной независимости трудящихся.

 Позиция «классовой независимости» была одной из характерных черт дореволюционного рабочего движения. Именно этот вопрос был главным яблоком раздора между большевиками и меньшевиками. Меньшевики призывали трудящихся к союзу с либеральным крылом буржуазии, для чего, разумеется, трудящимся надо было умерить свои социально-эконономические требования, чтобы не толкнуть либералов в «объятия» царского режима. Большевики, наоборот, отвергали союз с либералами, считая их, как и всю буржуазию, противниками демократической революции. Это, в основном, объясняет, почему большевики стали главной политической силой в рабочем движении, особенно во время рабочего подъема 1912—1914 гг. В этот период большевики поощряли и возглавляли коллективные акции, в которых политические требования к власти и экономические требования к работодателям были неотделимы. Но и то меньшинство рабочих, которое не шло за большевиками, поддерживало исключительно ту или другую более умеренную социалистическую партию, но никогда — буржуазные партии.[8]

Из объективных причин, содействующих стремлению к независимости от имущих классов, можно назвать в первую очередь «остатки феодализма». Российское общество было построено по сословному принципу. Выборы в Государственную Думу проходили по «куриям», составленным по сословным и имущественным критериям. При таком подходе рабочие не могли не рассматривать себя как класс, отдельный от «цензового общества» (имущих классов).

Другим важным элементом дореволюционной ситуации была политическая и идеологическая слабость российской буржуазии. Это, в свою очередь, объясняется ее сильной экономической зависимостью от государства. Как класс буржуазия не чувствовала себя достаточно уверенной, чтобы позволить себе уступки рабочему классу, особенно после опыта революции 1905 г., который [опыт — Д.М.] убедил буржуазию, что рабочее движение нацелено на социализм и представляет для нее смертельную опасность. Российская буржуазия была, в основном, реакционным и процаристским классом. Ее либеральное крыло (некоторые представители которого одно время даже финансировали большевиков) составляло не очень влиятельное меньшинство. Частные заводоуправления тесно сотрудничали с царской охранкой против рабочих активистов и коллективных акций трудящихся — как экономических, так и политических. В таких условиях у рабочих не могло быть иллюзий о каких-либо общих с капиталистами интересах.

Российское общество в предреволюционный период было глубоко расколотым. Даже интеллигенция, которая в истории часто играет роль моста между классами, после революции 1905 г. почти вся отошла от рабочего движения.[9]

Но советское общество представляло собой гораздо более сложную и противоречивую картину. С одной стороны, монополия власти партийно-государственной бюрократии и общий казарменный фон всех социальных (включая трудовые) отношений поощрял и у трудящихся сознание: «мы против них» (начальников). Но это сознание сосуществовало с сильным элементом корпоратизма, который особенно усилился при Брежневе. Потом при Горбачеве рабочие часто говорили о брежневском периоде как о своем «золотом веке».

Сама бюрократия была организована в иерархию власти и привилегий. Каждый функционер находился «под пятой» своего начальника. Это несколько смягчало четкое разграничение «мы» и «они», поскольку рабочие могли видеть себя лишь как нижнюю ступень неразрывной лестницы. Хотя советскую бюрократию часто называют «кастой», она не была закрытой группой. Большинство из последних высших лидеров Советского Союза, в том числе Горбачев и Ельцин, не были детьми функционеров. Способных рабочих поощряли поступить в институт, после чего их продвижение по административной лестнице становилось возможным. А дети высших функционеров редко становились функционерами, предпочитая карьеру в журналистике, науке и других престижных областях. 

При Брежневе особенно пышно расцвели отношения клиентализма. В это время контроль центральных властей над бюрократией значительно ослабел. Произошла фактическая децентрализация политического и экономического управления страной. Двойственная роль функционеров — директоров, министров, первых секретарей обкомов — стала особенно явственной. С одной стороны, они представляли центральную власть на предприятии, в отрасли, в области. Но, с другой стороны, поддерживали перед центральными властями интересы коллектива своего предприятия, трудящихся своей отрасли, населения своей области. При Брежневе именно вторая роль фактически стала главной — народное хозяйство разбивалось на «удельные княжества».

Большое значение в доходах имела «социальная зарплата», большая часть которой выдавалась предприятием (бесплатное жилье, больничные листы, бесплатное здравоохранение, дошкольный уход за детьми, субсидированный досуг, путевки и т.п.). В то же время предприятия расширяли практику распределения товаров потребления. Все это укрепляло у трудящихся корпоративное сознание. И когда заводоуправление призывало их «войти в положение», т.е. пожертвовать своими интересами «ради родного предприятия», то чаще всего трудящиеся соглашались. Конечно, было рискованно отказаться. Но в то же время многие верили, и не совсем безосновательно, что дирекция предприятия на самом деле заботится об их благосостоянии.

Конечно, эта система не могла бы срабатывать, если бы начальство, со своей стороны, не делало каких-нибудь встречных уступок. Начальство проявляло значительную гибкость по отношению к нарушениям трудовой дисциплины и к соблюдению расписания рабочего дня. Оно заботилось о том, чтобы трудящиеся получали свои премии вне зависимости от реальных показателей производства предприятия.

Социальное содержание демократической революции

Вышеупомянутые черты рабочего сознания играли важную роль в ходе событий 1917 г. и в период крушения Советской системы. Но если в первом случае демократическая революция (низвержение царя) скоро привела к захвату власти рабочим классом на предприятиях и в государстве, к социалистической революции, то во втором случае демократическая революция (низвержение или, скорее, падение бюрократической власти) вскоре привела к полному исключению трудящихся из системы экономической и политической власти и к быстрому восстановлению капитализма.

После Февральской революции трудящиеся сначала шли за меньшевиками и отдали исполнительную власть либеральному Временному правительству. Но они в то же время избрали свои собственные, независимые классовые организации — Советы. В представлении трудящихся Советы определяли программу правительства, которое, со своей стороны, должно было ее исполнить под их контролем. На предприятиях рабочие тоже избрали свои независимые классовые организации — фабзавкомы, которые не боялись посягать на власть администрации, когда возникала угроза сокращений или закрытия предприятия. Фабзавкомы возникли исключительно по инициативе «низов» — до Февраля они не фигурировали в программе ни одной партии.[10]

Рабочие 17-го года не стремились коллективно захватить предприятия, на которых работали. (Вопреки тому, что многие думают сегодня, лозунг «земля крестьянам и фабрики рабочим» не фигурировал среди лозунгов 1917 года — лозунгом рабочего движения был «рабочий контроль»). Их фабзавкомы решительно отклоняли призывы анархистов к захвату власти. Характерно, что у анархистов эти предложения всегда обходили молчанием  вопрос о государственной власти. Но уже в конце мая 1917 г. Первая Петроградская конференция фабзавкомов выдвинула требование передачи власти Советам. На этой и последующих конференциях делегаты от предприятий подчеркивали, что буржуазия не заинтересована в предотвращении надвигающихся экономического краха и массовой безработицы, потому что она рассчитывала на «костлявую руку голода» (слова П.П.Рябушинского, председателя Всероссийского союза торговли и промышленности) для подавления рабочего движения. Поэтому фабзавкомы решили, что надо устранить буржуазию от власти и создать истинно народную власть в лице Советов. Они понимали, что рабочий контроль на предприятиях может стать эффективным только в рамках общегосударственного регулирования и планирования экономики. А для этого нужна была советская власть.

До Октябрьской революции захват предприятий рабочими был редким явлением. Как правило, это случалось, когда угроза закрытия уже исполнялась или когда саботаж администрации становился совершенно явным. Но, даже когда рабочие брали предприятие в свои руки, они заодно требовали, чтобы государство его секвестировало. После Октября, когда кризис стремительно углублялся и коллективы, чувствуя за своей спиной власть Советов, стали чаще брать предприятия в свои руки, конференции фабзавкомов уже требовали полной национализации промышленности. Это требование не фигурировало в программе большевиков. Ленин говорил тогда лишь о «государственном капитализме». Но уже к лету 1918 г. был издан декрет о национализации. Большая часть сотрудников Высшего Совета Народного Хозяйства — высшего органа государственного регулирования экономики — перешла туда из Центрального Совета фабзавкомов.

Все это указывает на независимую классовую позицию трудящихся в 17-м году, которая резко отличается от позиции трудящихся после крушения бюрократического строя, когда перед ними также встала угроза экономического краха. Современные трудящиеся не создавали собственных классовых организаций — ни политических, ни экономических.

Во многих регионах трудящиеся на выборах последних лет существования Советского Союза отдавали свои голоса кандидатам, которые высказывались против бюрократической диктатуры. Но никто не думал серьезно требовать исключения из числа кандидатов бюрократов или недавних бюрократов (вроде Ельцина, например). Многие функционеры, особенно низшие и средние, побеждали на выборах. Все попытки создать партию, опирающуюся на трудящихся, провалились. На практике политика профсоюзов и СТК сводилась к лоббированию власти, часто в подчиненном сотрудничестве с администрацией.

На самом деле, две эти демократические революции очень непохожи друг на друга. Февральская революция была исключительно движением «низов». «Низы» никогда не теряли в ней инициативы. Даже когда, следуя за меньшевиками, они отдали власть либералам, они твердо настаивали на «контроле» со стороны Советов, которые распоряжались вооруженной силой в столице.

Конечно, новое рабочее движение, которое возникло к концу перестройки, тоже играло немаловажную роль в крушении бюрократического строя. Но это не была независимая роль, да и самое движение охватило лишь меньшинство рабочего класса. Падение бюрократической власти было гораздо больше «революцией сверху» со стороны прокапиталистических сил (и внутри, и вне номенклатуры), чем «революцией снизу». «Революция сверху» без особого труда сумела манипулировать движением «снизу». Во время критических событий августа (неудавшийся путч) и декабря (демонтаж СССР) 1991 г. трудящиеся были лишь пассивными зрителями.

Если бы бюрократический строй был низвергнут народной революцией, задача восстановления капитализма оказалась бы гораздо более проблематичной. Стратеги реставрации, вроде Г.Х.Попова, это хорошо понимали и поэтому стремились к союзу не с народом, а с прокапиталистическими элементами самой бюрократии именно для того, чтобы избежать необходимости мобилизации трудящихся против старой системы.

«Рабочие комитеты», которые возникли во время перестройки на ряде предприятий, так же как и новые профсоюзы шахтеров и некоторых других групп, были сначала чисто рабочими организациями. Но это были скорее корпоративные, чем классовые организации, поскольку они исключали не только начальство, но и рядовых трудящихся нерабочих профессий. Во всяком случае, это были изолированные явления, и сегодня корпоративные профсоюзы, в которые входит весь «трудовой коллектив», включая управленческий персонал, остались нормой в России.

Во время перестройки появились еще Советы трудовых коллективов, впоследствии даже общесоюзное их объединение, которые интересовались вопросами экономической власти и собственности. Но СТК тоже были типично корпоративными организациями, которые представляли весь «трудовой коллектив» — от уборщиц до генерального директора. Директора чаще всего ими и управляли в то время, как рядовые трудящиеся остались к ним равнодушными.[11]

Движение СТК возникло в 1990 г., после того, как Горбачев сделал поворот к капитализму и решил, что нужно подавить те стремления к самоуправлению, которые он сам раньше поощрял. Но это движение так и не стало истинно массовым. Большинство трудящихся в нем не участвовало, а  лидеры движения не старались серьезно их мобилизовать. На съездах СТК ИТР-овцы и управленцы, включая директоров, преобладали над рабочими.

Хотя это движение решительно выступало против бюрократической системы, оно все-таки воодушевлялось корпоративным, а не классовым мировоззрением. Даже его самые радикальные активисты не отвергали предлагаемого «демократами» принципа, по которому доходы трудящихся должны зависеть от рыночных успехов данного предприятия. Особенно поражает то, что это движение не выработало общей концепции организации народного хозяйства, кроме как системы самоуправляющихся, коллективных (некоторые ратовали за аренду предприятий, которые оставались бы государственной собственностью) предприятий, связанных между собой чисто рыночными отношениями. На практике — это капитализм, хотя он и начался бы с коллективной собственности трудящихся.

Это не значит, что активисты движения СТК сознательно стремились к восстановлению капитализма. Многие считали, что их движение представляет альтернативу и старой системе, и капитализму. Другие наивно верили пропаганде идеологов реставрации, что в современном обществе нет качественной разницы между капитализмом и социализмом — есть только побольше или поменьше рынка, побольше или поменьше государственного регулирования экономики.

Такое движение оказалось легкой добычей для реставрационных сил. В России его лидеры поддерживали Б.Н.Ельцина, обещавшего опираться на СТК. В первое время были приняты некоторые законы, которые позволяли трудящимся стать коллективными собственниками своего предприятия. Но впоследствии программа ельцинской приватизации исключила коллективную собственность приватизируемых предприятий. (Кравчук успешно совершил такой же маневр на Украине). Разочарованные активисты движения СТК утешали себя тем, что закон все-таки позволял «коллективу» овладеть если не всеми, то большинством акций. Но, поскольку нельзя было ими владеть коллективно и поскольку трудящиеся не способны были организовать себя для солидарного распоряжения  своими голосами на собраниях акционеров, программа приватизации легко достигла своей цели полного исключения влияния трудящихся  на управление предприятиями.

Опыт коллективной борьбы

Классовое сознание дореволюционных рабочих не появилось на свет уже готовым из сложившихся тогда социально-трудовых отношений, даже если эти отношения представляли для него плодотворную почву. (Стоит напомнить, например, что Советы как чисто классовые организации возникли стихийно в 1905 г. в таком глухом месте центральной России, как Иваново-Вознесенск). Это сознание выработалось в течение сравнительно короткого, но очень интенсивного и богатого опытом периода классовой борьбы. Несмотря на жесткие репрессии, при царизме российское рабочее движение сумело существовать более четверти века. Без этого опыта борьбы, особенно опыта революции 1905 г. и рабочего подъема 1912—1914 гг., трудно себе представить, чтобы «1917 год» пошел бы по тому пути, по которому он пошел в действительности.

К этому надо, конечно, прибавить роль партии большевиков, которая оказала решающее влияние на ход революции 17-го года. Но партия не была независимым фактором. Если вообще была такая партия, то лишь потому, что социальные условия благоприятствовали ей. Отношения между партией и рабочими массами были диалектическими. Особенно после поражения революции 1905 г. в этой партии заметно преобладали рабочие; она объединяла в своих рядах самых активных, революционно настроенных рабочих, людей, которые были тесно связаны с рабочими массами. Какими бы ни были заслуги Ленина и других лидеров из интеллигенции, партия большевиков была плодом целой эпохи борьбы рабочего класса и накопленного им опыта.

В противоположность царизму бюрократическая власть, именно потому что ее социальные основы были такими хрупкими, не могла терпеть даже короткое время независимые рабочие организации или движения. В этом смысле расстрел массовой забастовки в Новочеркасске в 1962 г. нельзя считать отклонением от норм бюрократической диктатуры. Советским трудящимся так и не удалось завоевать себе свободное пространство внутри бюрократической системы, пока горбачевская «демократизация» не открыла его для них. Этот шаг почти сразу оказался смертельным для бюрократической власти. Сам Горбачев, конечно, не желал независимого движения трудящихся, однако он и не был готов подавить его силой.

 Советским трудящимся было отведено слишком мало времени. Они вступили в период открытого кризиса системы почти без опыта коллективной борьбы или независимых организаций выше уровня цеха, да даже и это было большой редкостью. И до Горбачева случались стихийные взрывы негодования трудящихся более крупного масштаба, но они всегда быстро локализовывались и подавлялись, не оставив следа в коллективном сознании трудящихся. Поэтому, когда советские трудящиеся наконец стали активизироваться, у них не хватало опыта, на который они могли бы опираться. Только опыт независимой коллективной борьбы позволил бы им преодолеть корпоративное наследство и установить органические отношения солидарности.

Экономический кризис

И в период социалистической революции, и в период крушения советской системы страна пережила глубочайший экономический кризис. Мировая, потом гражданская войны разрушили российскую экономику, что, в свою очередь, значительно ослабило рабочий класс. Только к 1926 г. промышленность снова достигла довоенного уровня. Высокая безработица и нищета подавляли активность трудящихся. Вскоре после Октября рабочий класс фактически перестал существовать как независимая от государства социальная и политическая сила. Рабочие, конечно, сыграли решающую роль в победе над белыми и интервентами, но советская демократия уступила диктатуре большевистской партии. В этой партии было много сознательных рабочих, преданных делу освобождения рабочего класса, но сам рабочий класс, ряды которого очень сильно поредели после Октября, уже не был в состоянии установить контроль над новой властью.

Сегодняшний глубочайший экономический кризис происходит в мирное время. Такого не знала ни одна большая страна современного мира. Но для настоящей темы главное то, что этот кризис ударил по рабочему движению, когда оно еще было в зародыше. Тем самым он затормозил его [рабочего движения] развитие, если не совсем остановил его. Как ни парадоксально, быстрая эрозия старых основ корпоратизма (патерналистские заводоуправление и государство, реальное право на труд, «социальная зарплата» и т.п.) не только не ослабляла корпоративное сознание трудящихся и их профсоюзных лидеров, но, вероятно, даже укрепила его, хотя сегодня корпоратизм носит обновленное название «социального партнерства». Живучесть практики подчиненного сотрудничества с эксплуататорами является последствием глубокой социальной неуверенности трудящихся и чувства бессилия, порожденных экономическим кризисом.

Одной из политических целей «шоковой терапии» было как раз быстрое устранение тех социальных условий, которые могли бы облегчать трудящимся сопротивление «реформам». Надо было быстро лишить их [трудящихся] всех социальных и экономических резервов, создать ситуацию тотальной неуверенности и социального страха. Деморализация трудящихся сделала возможным государственный переворот в октябре 1993 г. Хотя он был непосредственно направлен против оппозиции в Верховном совете, но в то же время являлся и предупредительной мерой против любой потенциальной оппозиции. (Известно, что Ельцин дал знать, что у него на столе лежал готовый указ о роспуске ФНПР, председатель которой поддерживал Верховный совет). Переворот убил все намерения (если таковые вообще были) профсоюзных верхов идти на серьезное столкновение с властью.

Заключение

Этот сравнительный анализ дает некоторое представление о том, что требуется для того, чтобы рабочий класс России опять стал субъектом истории, и приводит к не очень оптимистическим выводам на ближайшее будущее. Но те условия, которые определяют сегодняшнюю слабость рабочего класса, неизбежно изменятся. Они уже изменяются.

Одно из этих условий — сила рабочего и социалистического движения вне России, особенно в развитых странах. Движение там еще находится «в обороне», но за последние годы и оборонительные действия начинают приносить успех. Приближается, хотя пока медленно, время контрнаступления против буржуазии и тех государств, которые за последние 20 лет сумели многое отобрать  из послевоенных завоеваний рабочего движения.

Стоит еще раз подчеркнуть, что огромная трагедия России XX века тесно связана со слабостью социалистических сил в развитых капиталистических странах. Народ бывшего Советского Союза больше всех страдал из-за отсутствия социализма на Западе. В то же время бюрократическая диктатура СССР, прямо или косвенно, играла немаловажную роль в подавлении революционного потенциала западного рабочего класса. Он, как и рабочий класс бывшего СССР, платит сегодня все большую цену за отсутствие социализма.


[1]Слово «революция» по отношению к крушению Советской системы может удивить. Но бюрократическая диктатура была заменена (хоть и на короткое время) своего рода демократией, которая совпала с началом капиталистической реставрации.

[2] В конце концов на самом деле она привела к буржуазной реставрации, но только через 75 лет.

[3] Для систематического изложения его анализа см.: Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет. Париж: Слово, 1987.

[4] Частное сообщение одного из тогдашних лидеров рабочего комитета Кировского завода.

[5] См., например, речь Н.Рыжкова перед Верховным Советом СССР в мае 1990 г., в которой он представлял программу реформ (Труд. 1990. 25 мая). Даже эта очень умеренная рыночная программа была встречена населением угрозами забастовок и паникой в магазинах.

[6] Троцкий Л. Указ. соч. С. 293.

[7] Chamberlin W.H. The Russian Revolution. N.Y.: Gosset and Dunlap, 1965. V. 2. P. 153.

[8] Mandel D. The Petrograd Workers and the Fall of the Old Regime. L.: Macmillan, 1983. P. 18-21.

[9] Mandel D. The Intelligentsia and the Working Class in 1917 // Critique. 1981. № 14. Р. 68-87.

[10] О фабзавкомах см.: Mandel D. Factory Committees and Workers’ Control in Petrograd in 1917. Amsterdam: Internationational Institute for Research and Education, 1993.

[11] Об СТК см.: Mandel D. Revolutionary Reform in Soviet Factories // Socialist Register. L.: Merlin, 1991.